Грустные цитаты

Мы подготовили для вас подборку лучших, по нашему мнению, грустных цитат. Среди поучительных и полезных жизненных высказываний, мы надеемся, вы найдете нужное.
 Жаль, что сейчас полно отношений без любви и любви

— Я люблю тебя, Декстер, очень люблю, но ты мне больше не нравишься…

Я боюсь настоящего, так как не знаю, к какому будущему оно приведёт…

Закаты пропитаны грустью. Потому что каждый раз, провожая его, думаешь: каким ни был, удачным или неудачным, день — это мой день, и он уходит навсегда.

Нет, не смерти она боялась. Она боялась жизни, которая стала напоминать ей серую комнату ожидания в отделении реанимации.

Все вы одинаковы, этакие огромные волосатые мотыльки, изо всех сил рвётесь к какому нибудь дурацкому огоньку, бьётесь о прозрачное стекло и никак его не разглядите. А уж если ухитритесь пробраться сквозь стекло, так лезете прямо в огонь и сгораете, и конец. А ведь рядом тень и прохлада, есть и еда, и любовь, и можно завести новых маленьких мотыльков. Но разве вы это видите, разве вы этого хотите? Ничего подобного! Вас опять тянет к огню и вы бьётесь, бьётесь до бесчувствия, пока не сгорите!

За минуту счастья платишь двумя минутами одиночества.

— Чего ты хочешь больше всего?
— Быть счастливой. Но, кажется, больше не знаю, как.

В доме, полном людей, легче всего почувствовать себя одиноким.

Гарри оглянулся на Большой зал. Там толпились люди, утешая друг друга, подавая воду, стоя на коленях перед мертвыми, но никого из тех, кто был ему дорог, Гарри не увидел. Ни Гермионы, ни Рона, Джинни или еще кого-нибудь из Уизли, ни Полумны. Ему казалось, что он отдал бы все время, которое у него еще оставалось, за возможность взглянуть на них в последний раз. Но смог ли бы он тогда оторваться?

В ту ночь я понял, почему отец пил, когда умерла мама. В ту ночь водка была как кислород. Снова можно было дышать.

… хуже любого голода, любой жажды, безработицы, неразделенной любви, горечи поражения — хуже всего этого знать, что ты никому, совершенно никому в этом мире не нужен.

Боюсь задохнуться в грусти. Порой ее так много, что я теряю контроль над собой. В голове шум, в глазах темнеет, кровь закипает. Сигарета – лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь грусть… Сильные люди – те, кто распахивает дверь перед грустью со словами «добро пожаловать». Ведь и радость, и грусть – частые гостьи повседневности, ни одну из них нельзя обделять вниманием…

Для некоторых мужчин слёзы хуже, чем побои: рыдания ранят их больше, чем башмаки и дубинки. Слёзы идут из сердца, но иные из нас так часто и так долго отрицают его наличие, что когда оно начинает говорить, одно большое горе разрастается в сотню печалей. Мы знаем, что слёзы — естественное и хорошее душевное проявление, что они свидетельство силы, а не слабости. И всё же рыдания вырывают из земли наши спутанные корни; мы рушимся как деревья, когда плачем.

Я из породы людей-пылесосов. Они нужны, чтобы другим было легче дышать.

 Наверное, моя судьба — подводить любимых людей...

Хотелось бы мне иметь пульт от жизни, чтобы отмотать всё назад…

Я к неверной хотел бы душой охладеть,
Новой страсти позволить собой овладеть.
Я хотел бы, но слёзы глаза застилают,
Слёзы мне не дают на другую глядеть.

Если вы когда-нибудь проезжали через Тихоокеанский Северо-Запад, то, наверняка, видели наклейку на чьем-нибудь бампере с названием «Гравити Фолз». Этого места нет на картах, и большинство людей о нем никогда не слышало. Кто-то думает, что это миф. Но если же вам любопытно, не ждите. Езжайте. Разыщите его. Оно где-то там, глубоко в лесу… Ждет вас.

These mixed feelings with my life on the line, I pretend to be careless. This isn’t the first time, I better get used to it. I try to hide it, but I can’t

А если завтра не будет? Сегодня, например, его не было!

— Но сегодня мне должно было прийти письмо. Обязательно.
— Только смерть приходит обязательно, полковник.

В твоих словах — ложь и пустота, дождь и пустота, пустая пустота.

Где-то внутри меня живет милосердный, великодушный человек. Где-то внутри меня живет девочка, которая пытается понять, что испытывают другие люди, которая сознает, что люди совершают дурные поступки и что отчаяние заводит их в такие темные закоулки, каких они не могли и представить. Клянусь, она существует, и её сердце болит при виде раскаивающегося юноши передо мной.
Но при встрече я не узнаю её.

Из всего вечного самый краткий срок у любви.

Не смейтесь над муками неразделенной любви. У ревности ледяные объятия, цепкие, как объятия смерти.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Все, что было. Уйдешь, я умру».
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».

— Миллиарды будут страдать и умирать!
— Я буду страдать, если убью тебя.
— Больше, чем любое живое существо во Вселенной?
— Да.

Ребята! Будем жить!

Ничего нельзя знать наперёд. Смертельно больной человек может пережить здорового. Жизнь – очень странная штука.

 Когда ты смертельно болен, тяжелее не тебе, а тем,

Бог поступил жестоко, даровав людям память. Он, видно, знал, что я буду вспоминать весну моей жизни и плакать.

Жизнь – множество дней. Это кончится.

В груди было так холодно, что больше уже не болело.

Мы играем в счастливых людей. Мы соскребаем с необьятного тела интернета слова лукавых авторов, мотивирующие нас на радость, и закрываем ими проруби одичалой тоски, или изысканной печали, или отчаянного одиночества, или просто откровенной боли в собственных душах.

И снова нет никого на свете, только я, вдвоём с любовью.

— Моя девушка целый день с тобой милая! Неужели тебе трудно сказать, что она тебе нравится?
— Хорошо, я скажу, что она мне нравится! Но это еще не все… Скажу, как много я о ней думаю, что я не перестаю думать о ней с тех пор как мы познакомились, что я по уши в нее влюблен и даже готов вскрыть себе вены, что каждую секунду я жалею о том, что ты встретил ее первым, а я не встретил ее первым!

Когда тысячи фанатов кричат, приветствуя тебя, объясняясь в любви — при этом внутри тебя что-то сжимается от одиночества…

Живя на улице, быстро взрослеешь, оставаясь в душе ребенком.

Когда она ушла, я долго искал её. Знал, конечно, что оглядываться, перебирать толпу бессмысленно, её нет в этом городе, но всё равно глаза сами искали ту, которая вдруг растворилась в небытии, а я остался помнить и быть.

Говорят, истинной любви больше нет, а может, ее и не было.

Им дали рай, они его профукали. Им дали Землю, они её изгадили.

Не знаю отчего,
Мне кажется, что в голове моей
Крутой обрыв,
И каждый, каждый день
Беззвучно осыпается земля.

Обычно в нашей реальности наименее интересный ответ является правильным. Мир хаотичен, безрассуден, несправедлив, и смысла в нем ни на грош. У тех, кто понимает это, но отказывается принимать, есть одно заветное желание. Они желают, чтобы мир стал хоть чуточку интереснее…

Не знаю, чего я боюсь больше — увидеть тебя снова или не увидеть вообще.

 «До свидания» звучит нежной грустью и надеждой. «П

— Лиз, я не могу втягивать вас в это дерьмо.
— Ты о своей работе?
— Я о своей жизни.

Когда я стану взрослой, достаточно взрослой, чтобы уехать куда-то одной, я отправлюсь далеко-далеко… на далёкий остров, на остров, где нет ни одного человека. На остров, где нет ни боли, ни печали… Там я смогу когда угодно забраться на любое дерево, когда угодно плавать в море и когда угодно ложиться спать. На душе становится легко, когда я думаю о городе, в котором нет меня…

Перебирая воспоминания, боюсь наткнуться на такие, от которых на меня накатывает тоска.

Я боюсь… я боюсь встретиться с самим собой.

Прошлое не хочет, чтобы его меняли. Прошлое упрямо.

Ваш враг и ваш друг работают сообща, чтобы поразить вас в самое сердце: один говорит о вас гадости, другой передает вам его слова.

Каждое утро я встаю и немного умираю.

Я думал, что он тот, кого я обязан был убить. Я думал, что он тот, кого мне надо ненавидеть больше всего. Я думал, что он бессердечный убийца и мой вечный враг. Но оказалось, что он был тем, кого я должен был просто понять, он был тем, кого я просто должен был любить…

Я считал, что лес — только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Как-то незаметно я остался совершенно один в этой жизни. Ко мне приходили ненадолго, о чём-то растерянно молчали, а потом уходили навсегда.

Она произошла в моей жизни. Со мной редко кто-то случается.

А мой будильник — старость. Отчего старики так рано просыпаются? Неужто для того, чтобы продлить себе хотя бы этот день?

Я знаю: ты не можешь о нём говорить, ты не можешь не говорить о нём. И тогда ты молчишь, пока не пройдёт отчаяние.

— Тебе не кажется, что иногда вроде рядом друзья, близкие, а поговорить не с кем.
— Не задумывалась.
— Нет, серьезно! Существуют проблемы, масштаб которых, кроме тебя, никто не замечает. Понимаешь, никто! Все живут в своих маленьких мирках, в своих раковинах, которые выстроили вокруг себя по своему образу и подобию. Но существуют же вопросы планетарного масштаба! Вселенского! И как достучаться с этом вопросами через стенки раковин?

 Теперь ты обедаешь в одиночестве. Раньше у тебя бы

Поцелуй меня снова, только не поднимай глаз! Я прощаю всё, что ты со мной сделала. Я люблю моего убийцу… Но как я могу любить твоего?

Ты платишь за песню луною, как иные платят монетой,
Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету…

Ты обещал всегда быть со мной… А тебя нет.

Весь мир рушится, а мы выбрали это время, чтобы влюбиться.

На самом деле третью неделю пытаюсь собрать себя по обрывкам. Я так сплела наши жизни, что вот теперь, когда он изъял свою, от моей остались одни ошметки. Где мои интересы, мои амбиции, мои желания? Где Я? Никаких признаков, разве что ноги сейчас затекли у МЕНЯ.

Довольно хреново видеть, как легко тебе было избавиться от всего, что было связано с нашими отношениями. Я бы никогда не смогла это сделать.

Жизнь непременно отбирает у человека друзей детства.

Когда человек хочет что-то получить, ему нужно чем-то пожертвовать. Таким образом, если хочешь получить что-либо, ты должен отдать взамен нечто равноценное. В алхимии это называется законом равноценного обмена. В то время мы верили, что это истина, правящая миром…

Страх смерти, страх убийств. Желающий смерти желает умереть.

Я думал, друзей теряют в ссорах, а они просто растворяются во времени.

Я думал, дождь смоет мою печаль… Но с каждой каплей, упавшей на моё лицо, мне только тяжелее.

Страшнее нету одиночества,
Чем одиночество в толпе,
Когда безумно всем хохочется,
А плакать хочется тебе.

— А ты тут за что?
— За всё.

Она любила тебя слишком сильно. И это убивало ее.

 Смотри! Внутри меня ничего нет — там пустота, я да

Мы плачем, приходя на свет, а все дальнейшее подтверждает, что плакали мы не напрасно.

Любимых убивают все,
Но не кричат о том.
Издевкой, лестью, злом, добром,
Бесстыдством и стыдом,
Трус — поцелуем похитрей,
Смельчак — простым ножом.

Любимых убивают все,
Казнят и стар и млад,
Отравой медленной поят
И Роскошь, и Разврат,
А Жалость — в ход пускает нож,
Стремительный, как взгляд.

Любимых убивают все –
За радость и позор,
За слишком сильную любовь,
За равнодушный взор,
Все убивают — но не всем
Выносят приговор.

Не хочу ни любви, ни почестей. — Опьянительны. — Не падка! Даже яблочка мне не хочется — Соблазнительного — с лотка…. Что-то цепью за мной волочиться, Скоро громом начнет греметь. Как мне хочется, Как мне хочется — Потихонечку умереть!

Неужели вы думаете, что когда ночью лежишь в постели одна, то мысль о том, что тебя любит полмира, может тебя утешить? Полмира – это ничто.

Знаешь, каково это — спешить домой в надежде на поддержку человека, которого любишь, и обнаружить пустую комнату…

Что такое «видеть», Слепой не понимал. А поняв умом, не мог представить. Долгое время понятие «зрячий» ассоциировалось для него только с меткостью. Зрячие били больнее.

— Любовь болезненна, бессмысленна и её значение переоценивают.
— Только если её нет.

(Я был влюблён! Это больно, бессмысленно и преувеличено.)

Человеческое сердце может вместить лишь определенную меру отчаяния. Когда губка насыщена, пусть море спокойно катит над ней свои волны — она не впитывает больше ни капли.

Одно прикосновение, и я исчезну.

Почему я и все, кто мне дорог, выбирают тех, кто вытирает о нас ноги?

Теперь об этом можно прочитать только в книгах, теперь это не более чем сон, который трудно забыть… Целый мир, унесённый ветром…

Чем больше в жизни дерьма, тем сильнее хочется остаться одному…

Не успевала я стереть со щеки одну соленую каплю, как тотчас по ней скользила другая.

— Да что с тобой не так?
— Слишком много. Слишком много чего не так. В этом и проблема, да? Много чего не так, и тебе никак этого не изменить. Тебе не исправить меня, потому что я не сломан. Не надо меня исправлять. Я — это я!

 Я утешаю себя. Я говорю себе, что этот мир не идеа

… Я любил тебя такой, какая ты есть, и никогда не захочу, чтобы ты изменилась.
Я любил тебя, далеко не все понимая, убежденный, что время все расставит по своим местам.
Может быть, в самом апофеозе этой любви я иногда забывал спрашивать тебя, любишь ли ты меня так беззаветно, что согласна принять все, что нас разделяет.
А может, ты сама не давала мне времени задать тебе этот вопрос, как не успевала задать его себе самой.
Но оно все же настало, это время, настало несмотря ни на что…

Под Рождество мне особенно не хватает мамы. Но в этот год тоска острее, потому что мне нужен её совет. Чтобы она приготовила мне какао и сказала, что скоро эта чёрная полоса пройдёт.

Найди свою шкуру, Македонский, найди свою маску, говори о чем-нибудь, делай что-нибудь, тебя должны чувствовать, понимаешь? Или ты исчезнешь.

Просто ты куришь, потому что тебе это доставляет удовольствие. А я — потому что хочу умереть.

А где покой? Не найти тебе покоя… Запрись в монастырь — одиночество напомнит о ней. Открой трактир у дороги — каждый стук двери напомнит тебе о ней.

Ведь солдатами не рождаются, солдатами умирают.

Она уходила, а ему хотелось, чтобы время остановилось. На этом пустынном тротуаре, сам не зная почему, он уже скучал по ней. Когда он окликнул ее, она успела сделать двенадцать шагов – и никогда не признается, что считала каждый шаг.

Постепенно я привык считать свою жизнь несбывшимся обещанием, но в глубине души подозревал, что несбывшимся обещанием оказался я сам.

Мне нужно поговорить, а слушать меня некому. Я не могу говорить со стенами, они кричат на меня. Я не могу говорить с женой, она слушает только стены.

— Правда в том, что даже в Стэнфорде, я так по-настоящему и не вписался в атмосферу.
— Потому что ты урод.
— Да, спасибо.
— Я тоже урод и всегда буду с тобой.

Когда уходит родная душа, начинает сдавать и тело.

— Что с нами происходит? Почему мы становимся такими несчастными?
— Мы влюбляемся. Но по какой-то причине, люди которых мы любим, забывают любить нас в ответ.

Моё молчанье слышится повсюду,
Оно судебный наполняет зал,
И самый гул молвы перекричать
Оно могло бы, и подобно чуду
Оно на всё кладет свою печать.
Оно мою почти сожрало душу,
Оно мою уродует судьбу,
Но я его когда-нибудь нарушу,
Чтоб смерть позвать к позорному столбу.

— Она не бросит Марка в середине реабилитации. Слишком много вины.
— Тебя она бросила…

 Так жаль любовь, всякую любовь, обречённую угаснут

— Всё собрал?
— Всё.
— Какой ценой?
— Ценой всего.

А знаете, что самое страшное? Мне казалось, что он из нас самый сильный. Но, возможно, главное здесь не быть лучшим. Возможно, главное здесь — найти маленькие радости, которые могут помочь дожить до вечера. Это поддержка близкого человека, или то, что ты позволяешь себе поддаваться эмоциям… пусть даже на мгновение. Или это возможность хоть раз побыть бескорыстным. Не знаю… Наверное, главное — это просто выжить. Любым способом.

Открыв глаза, я ужаснулся своему пробуждению и всеми силами старался поспать ещё, чтобы как можно дольше не начинать этот день, который весь придется прожить только для того, чтобы завтра наступил ещё один точно такой же.

В прошлом были те же соль и мыло,
Хлеб, вино и запах тополей;
В прошлом только будущее было
Радужней, надежней и светлей.

Господи, как умирать надоело…

Когда же слово «одинокая» стало синонимом слову «прокажённая»? Дойдёт ли до того, когда столики ресторанов будут делиться не только на места для курящих и некурящих, но и на места для одиноких и неодиноких?

Я не хочу делать тебе больно, а чем больше я лезу к тебе, тем тебе больнее. И не хочу, чтобы ты делал мне больно, а чем больше ты меня отталкиваешь, тем больнее мне.

В праздники все плохое становится ещё хуже.

С годами только стала понимать, что мало кто кому-то до конца рад. Это не говорит о том, что люди подлые, а время плохое. Просто у каждого своя жизнь, в большинстве своем люди эгоисты, никто не хочет делить печаль ближнего – своей хватает!

— Молодец ты, Катя! Мы своим ребятам тебя всегда в пример ставим. Всего, чего хотела в жизни, добилась.
— Это верно. Только ты пока ребятам не рассказывай, что как раз тогда, когда всего добьёшься в жизни, больше всего волком завыть хочется…

Но так устроен мир земной
и тем вовек неувядаем:
смеётся кто-то за стеной,
когда мы чуть ли не рыдаем.

Я не знаю, хочу я жить или должна, или просто привыкла…

— На сегодняшний день медицина значительно продвинулась.
— В технике, возможно, но против рака или СПИДа у вас ничего нет.
— Всегда будет болезни, против которых мы бессильны.

И всё ж рисует глаз лишь то, что видит он, –
А душу познавать возможности лишён!

 Да, я не искал её, когда она пропала... Но что ещё

Я плакал как ребенок: не от восторга, хоть и был рад тому, что выжил. Я плакал оттого, что Ричард Паркер с такой легкостью меня бросил.

— Каждый день я размышляю, какого это — исчезнуть, не беспокоя никого. Но сделать такое и мысли не было. Сама я пропасть не боюсь. Ощущение страха просто испарилось. Только…
— Только?
— Чего я действительно опасаюсь — не потери своей памяти, а исчезновения из памяти людей.

Края бездны сомкнулись, дышать нечем. Стоишь на дне и понимаешь — слишком поздно.

Люди одним своим существованием неосознанно причиняют кому-то боль. Будут они жить или умрут, это причиняет кому-то боль. Будешь иметь с кем-то дело — причинишь боль, а попытаешься дела не иметь — сможешь сделать ещё больнее. Но если человек тебе безразличен, ты даже не понимаешь, что сделал ему больно. Нужно лишь осознать это. Когда человек тебе дорог, ты понимаешь, что сделал ему больно. И дорожить кем-то, значит быть готовым причинить ему боль.

Сразу он не умрёт, но будет об этом мечтать.

Без тебя я становлюсь инвалидом, паралитиком, дауном, параноиком, невротиком, депрессивным маньяком и впадаю в кому. Закрой глаза, я наложу руки тебе на лицо и прошепчу, что буду любить тебя вечно. Слышишь ли ты, как мои слезы капают тебе в ухо?

Сердце колотилось о рёбра, как обезумевшая птица. Наверное, оно знало, что времени осталось мало, и хотело наверстать удары за целую жизнь.

В этой постели спит только она. Пока. Когда-нибудь, может, появится кто-нибудь стоящий и она застелит её для них обоих. Но это когда-нибудь…

Она слишком ярко горела для этого мира…

Есть вещи, ради которых стоит жить с разбитым сердцем.

Она еще не сдалась, но уже не боролась.

Паника, охватывающая человека, когда он в толпе и разделяет общую участь, не так ужасна, как страх, переживаемый в одиночестве.

А может, была и не любовь даже,
А просто привычка со стажем.
Такое бывает с каждым.

Love? What the heck is love, it’s all fake love.

 Оставьте наконец, меня в покое,
Я износил себя, к

От приятных воспоминаний больнее всего…

Нет, мы не стали глуше или старше,
мы говорим слова свои, как прежде,
и наши пиджаки темны всё так же,
и нас не любят женщины всё те же.

И мы опять играем временами
в больших амфитеатрах одиночеств,
и те же фонари горят над нами,
как восклицательные знаки ночи.

Я улыбаться перестала,
Морозный ветер губы студит,
Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет.
И эту песню я невольно
Отдам на смех и поруганье,
Затем, что нестерпимо больно
Душе любовное молчанье.

Мне хочется уйти, убраться туда, где я в самом деле окажусь на своём месте, на месте, где я прийдусь как раз кстати… Но такого места нет нигде, я лишний.

Никакие истины не могут излечить грусть от потери любимого человека. Никакие истины, никакая душевность, никакая сила, никакая нежность не могут излечить эту грусть. У нас нет другого пути, кроме как вволю отгрустить эту грусть и что-то из нее узнать, но никакое из этих полученных знаний не окажет никакой помощи при следующем столкновении с грустью, которого никак не ждешь.

Как иногда хочется — чтобы холодно. Чтобы сердце — до бесчувствия. Чтобы душа — гранитом, бетоном, камнем. Чтобы взгляд — льдом, снегом, инеем. Чтобы не любить, чтобы не больно. Чтобы дышать прозрачным небом и не знать земных страстей. Чтобы не хотеть рук, не искать в оглохшем мире жалкие крохи тепла. Чтобы скалой — в любом шторме, чтобы безразличие вместо всех разбитых надежд. Чтобы уверенный шаг вместо бесполезных попыток, чтобы не гнули и не ломали слова «останемся друзьями». Чтобы любые слова — оставались лишь словами. Чтобы не жить, почти умирая, а умереть, оставшись живым. И иногда почти получается, и уже чувствуешь в груди этот холод, и уже ждешь его, готов к нему… но почему-то мама смотрит на твое лицо и начинает плакать.

Равнодушие всегда ранит, равнодушие любимых убивает.

… Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнитесь все! Кто вы такие, чтоб давать мне советы и осуждать меня?! Вы только и делаете, что ноете, как вам тяжело в ваших отношениях! Да, да, да, знаете можете не смотреть на меня своими страшными глазами, я вас не боюсь! «Ой, нет Джордан уделяет всё внимание только ребёнку!» Как, наверное, это тяжело для доктора, который хочет, чтобы всё внимание уделяли только ему! А вы двое ссоритесь с того момента, как обручились! Вы думаете, ваша проблема такая уникальная, да? А может, вы просто испугались? А ты знаешь, я уже готов забыть на секунду, как буквально месяц назад ты мне говорила, что у тебя ни с кем никогда не будет никаких отношений. Так забавно смотреть со стороны, как ты сама же их теперь и губишь! Единственное, что поднимает мне настроение — когда я сижу дома, уставившись в потолок и мечтаю, чтобы рядом был хоть кто-нибудь с кем можно было бы поговорить — это то, что никто из вас, идиотов, не понимает, какие вы же, блин, счастливые!

Наука изобрела лекарство от большинства наших болезней, но так и не нашла средства от самой ужасной из них — равнодушия.

Мы все хотим вырасти. Мы так сильно жаждем использовать все возможности жить. Мы хотим побыстрее выбраться из этого гнезда и даже не задумываемся о том, что снаружи холодно, чертовски холодно. Мы взрослеем, меняем окружение. И пока мы наконец сможем стать на ноги, мы останемся одни.

Нечего терять, когда ты — последний винтик в этом мире, мусор под ногами у людей.

Род человеческий — величайший массовый убийца всех времен.

Тупое нежелание человечества хотя бы попытаться отвечать за свои поступки ужасно удручает.

Раздел имущества уже начат: мне ты оставила прошлое.

 Мы встретились не для того, чтобы вот так расстать

Мы боимся дружить, потому что боимся быть преданными. Я знаю много людей, обожженных предательством, которые во избежание повтора событий, заводят себе домашних питомцев — понимающих и молчаливых собак, кошек или говорящих попугаев — все зависит от фантазии. Смешно, если бы не было так грустно. Люди теряют не друг друга, а прежде всего самих себя.

Там, где есть надежда, непременно есть и отчаяние.

Никто не хотел состариться со мной рядом (даже я сам!). Я никогда не влюблялся и ни разу никому не доставил довольствия. Любовь стоит слишком дорого, у меня не хватало средств.

У меня, к слову сказать, тоже настроение какое-то не солнечное. Пойду к Совунье, напьюсь чаю, может поможет.

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?

And I want you now
I want you now
I feel my heart implode
And I’m breaking out
Escaping now
Feeling my faith erode

Умереть можно и в компании телевизора. Лишь бы там было что посмотреть сегодня вечером.

День кончился. И с точки зренья дня
всё было вправду кончено.

Ты знаешь, с наступленьем темноты
пытаюсь я прикидывать на глаз,
отсчитывая горе от версты́,
пространство, разделяющее нас.

И цифры как-то сходятся в слова,
откуда приближаются к тебе
смятенье, исходящее от А,
надежда, исходящая от Б.

Два путника, зажав по фонарю,
одновременно движутся во тьме,
разлуку умножая на зарю,
хотя бы и не встретившись в уме.

«Пустая оболочка» — первое, что пришло мне в голову, как только я увидел Мюу. Она была похожа на совершенно пустую комнату, из которой разом ушли все, кто там был.

Для любви мы ищем, человека с другой системой восприятия. И когда у нас любовь, мир становится целым. Он слышит, что я говорю, а я всём вижу. А потом, когда мы расстаемся, вроде как мне свет пригасили, а ему поговорить не с кем.

Когда человек умирает,
Изменяются его портреты.
По-другому глаза глядят,
И губы улыбаются другой улыбкой.

Я заметила это, вернувшись
С похорон одного поэта.
И с тех пор проверяла часто.
И догадка моя подтвердилась.

— Знаешь, почему луна одинока?
— Нет.
— Она когда-то любила…

Женщинам легче похоронить мужчин, которые ушли, оставив след в их жизнях.

 Плакать легко, если знаешь, что все, кого ты любиш

Что сейчас могло казаться слишком громким? Только тишина. Тишина, в которой тебя разносит на куски, как в безвоздушном пространстве.

В юности ей казалось, что делать выбор слишком рано.
Теперь, став старше, она убедилась, что изменить что-либо слишком поздно.

Стояли последние дни сентября, когда без всяких видимых причин жизнь становится такой печальной.

И не обязательно так смотреть. Я просто умираю. Это не заразно.

Боже! Мирно засыпая,
Душу я Тебе вручаю.
Если я умру во сне,
Забери её к Себе.

Я больше не верю в наши чувства. Тебя никогда не было дома, и, если уж быть одной, то в полном объёме.

Самоубийство старушки-англичанки. В дневнике уже много месяцев она каждый день записывала одно и то же: «Сегодня не приходил никто».

Каково мне видеть его, чужого? Да примерно так же, как ему — видеть меня, разлюбившую.

Через год вы случайно столкнетесь в городе где-то и обнаружите себя вчетверо более чужими, чем в самую первую встречу.

Я этого не хотела, не думала, что моё сердце переживёт ещё раз разбиться. У человека со временем в сердце кончаются запасы клея, и разбитое остаётся разбитым.

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней
мелких бликов тусклый зрачок казня
за стремленье запомнить пейзаж, способный
обойтись без меня.

Знаешь иногда… иногда я почти верю, что безумие — это выдумка. Я никогда не ощущал того, что другие… типо Лиссы или старого Влада. Но временами… — Он помолчал. — Ну, не знаю. Я чувствую, будто нахожусь совсем рядом, Роза. Совсем рядом с краем. Как будто стоит сделать один неверный шаг, и меня затянет туда, откуда я не смогу вернуться. Потеряю себя.

Знаете, ведь так мы и умираем. В одиночестве.

Я думал, мы друзья навеки. Вечность оказалась гораздо короче.


Внутри они все рыдают.

Может, и вправду плохое случается не просто так. Отстранение от работы помогает укрепить отношения, а сложные ситуации помогают людям стать ближе, и всё-таки будьте осторожны, потому что если верить, что на всё плохое в мире есть своя причина, бывает очень больно, если вы не найдёте эту причину…

У каждого из нас в жизни есть люди, без которых мы не представляем своего существования. Сама мысль о том, что они могут исчезнуть, приводит нас в ужас. Мы слепо любим их и готовы бесконечно долго закрывать глаза на их ошибки и проступки. И это происходит до тех пор, пока в нас живёт вера в этого человека. Но лишившись её однажды, мы понимаем, что вместо него внутри осталась лишь пустота.

Я просто в отчаянии… В отчаянии оттого, что людям в этом мире не хватает сочувствия, любви, здравого смысла. Оттого, что кто-то может запросто рассуждать о возможности сбросить ядерную бомбу, не говоря уже о том, чтобы отдать приказ её сбросить. Оттого, что нас, неравнодушных, всего лишь горстка. Оттого, что в мире столько жестокости, подозрительности и злобы. Оттого, что большие деньги могут превратить абсолютно нормального молодого человека в злого и жестокого преступника.

— Однажды я уже забрал твои страдания! Могу сделать снова, но решать тебе…
— Послушай… Я знаю, ты думаешь, что забрал их…. но они остались… Я и не помню причин… я чувствую пустоту, одиночество и стирание памяти ничего не изменит, не изменит того, что случилось…

Ты успокой меня, Скажи, что это шутка,
Что ты по-прежнему, По-старому моя!
Не покидай меня! Мне бесконечно жутко,
Мне так мучительно, Так страшно без тебя!..

Но ты уйдешь, холодной и далекой,
Укутав сердце в шелк и шиншилла.
Не презирай меня! Не будь такой жестокой!
Пусть мне покажется, Что ты еще моя!..

Все дело в том, что, если ты кого-то любишь, а потом его теряешь, не важно, как это произошло, ведь его уже не вернуть. И пустота внутри неизбежна, как и боль, будь ты готова к этому или нет.

…мимо неё прошла большая любовь, которая повторяется только один раз в тысячу лет.

Это так тяжело — объяснить ребёнку, что такое смерть.

Ты никак не можешь смириться, что у этих отношений истек срок годности, — вот в чём твоя проблема. Ты как собака на помойке — вылизываешь пустую консервную банку, пытаясь добыть хоть каплю пропитания.

— Ты мой друг.
— Ты моё задание!
— Так выполни его. Ведь я с тобой до конца.

А осень я не люблю, когда нахожусь в ожидании. В ожидании человека, без которого моя осень блекнет.

Не так пугает смерть в одиночестве.
Не радует в стакане вода.

Смотрю на вас – и замуж не хочется.
Совсем.
Ни за кого.
Никогда.

Я знаю, что ничего хорошо не будет, меня уже с души воротит, когда все твердят, будто я сам увижу, что все будет в порядке. Ничего не будет в порядке, понятно? Мир не в порядке. Я не в порядке. Все не в порядке.

Он стремился к звездам, а свалился в зловонную трясину.

 Я не хочу умирать. Мне нужно больше времени. Мне б

Любовь столь безнадежно мертва, что теперь принято говорить: «Как-то странно я себя чувствую», чтобы не дай бог не вырвалось «я тебя люблю».

Интересно, почему по телику и в журналах любовь всегда пушистая и светится счастьем? Так почему же моя любовь такая грустная и ничтожная?…

Жизнь похожа на прекрасный танец, где каждый исполняет свою партию, и когда мы уйдём, прожив одну жизнь или тысячу, мы вознесёмся в небеса и станем звёздами…

— Извини. Я хотела понять, остались ли чувства…
— И?
— Я выхожу замуж. Через месяц.
— Я рад.
— На пляже мне стало казаться, что все так же, как прежде…
— Сегодня идет дождь. Пусть у тебя все будет хорошо.

Следы, которые чаще всего оставляют люди, — это шрамы.

Нет человека более одинокого, чем тот, кто пережил любимую.

Иди ко мне, быстрее, дай наконец тебя обнять!

Я знаю мир: в нём вор сидит на воре,
Мудрец всегда проигрывает спор с глупцом,
Бесчестный – честного стыдит,
А капля счастья тонет в море горя…

Любовь приносит только боль. Она как наркотик. Сначала тебе очень хорошо, но потом начинается ломка, и ты просто умираешь.

Эти врачи всё чешут насчёт выживания. Год или два. Будто важнее всего именно жить. Но какой смысл жить, если я не смогу работать, наслаждаться едой, заниматься любовью? Сколько бы мне ни осталось, я хочу прожить эти дни дома, спать в своей кровати, а не давиться 30-40 таблетками в день и терять волосы, и валяться, не в силах встать с постели, и с такой тошнотой, что головы не повернуть.

Я научилась жить без чувств. В пустом доме без теплоты, уюта. Одна паутина прошлого и бесконечный поток гостей. Приходят, уходят. Никто не задерживается, многие даже не здороваются…

Большинство дней в году не запоминаются ничем. Они начинаются. Они кончаются.

… Веду я счёт потерянному мной
И ужасаюсь вновь потере каждой,
И вновь плачу я дорогой ценой
За то, за что уже платил однажды!…

— Каким ты был в детстве?
— Я был гораздо лучше, чем сейчас. Я был счастливый, был открытый и любознательный, но я знал, что всё это закончится. Мне было грустно, когда я понял, что всё изменится и я стану другим. Скорее всего хуже. Это как ностальгия и меня это угнетает.

 Ничто так не сжигает сердце, как пустота от потери

Эх, жизнь моя, жестянка!
Да ну её в болото!
Живу я как поганка,
А мне летать, а мне летать, а мне летать охота!

Мне б отучиться от одиночества…

Откуда эта опустошённость? — спросил он себя. — Почему всё, что было в тебе, ушло и осталась одна пустота?

Я потерял детей. Это хуже, чем смерть.

Если вы не как все, то всегда будете одиноки — всегда будете стоять в стороне не только от ваших сверстников, но и от поколения ваших родителей и от поколения ваших детей. Они никогда вас не поймут, и что бы вы ни делали, это будет их шокировать. А вот ваши деды, наверное, гордились бы вами и говорили бы: «Сразу видна старая порода». Да и ваши внуки будут с завистью вздыхать и говорить:»Эта старая кляча, наша бабка, видно, была ох какая шустрая!» — и будут стараться подражать вам.

Приятно, когда тебя считают сильной, да разве боль от этого становится меньше?

Я чувствую себя так, словно моё сердце вырвали из груди и сплясали на нём чечётку.

— Я просто хочу умереть хоть с небольшим достоинством.
— Так не бывает! Наши тела ломаются, иногда, когда нам девяносто, иногда до рождения, и это всегда случается, и в этом нет никакого достоинства. Мне всё равно, можете ли вы ходить, видеть, вытирать собственную задницу. Болезнь всегда отвратительна! Всегда! Вы можете жить с достоинством, но вы не можете с ним умереть.

Мое сердце спит 24 часа в объятиях печали…

Грустно, если некому крикнуть: «Привет, Карлсон!», когда ты пролетаешь мимо.

Ничего не поделаешь – то мы предаемся любви, то любовь предает нас.

Человек размышляет о собственной жизни, как ночь о лампе.

— Это не экскурсия, здесь билет в один конец! Понимаешь?!
— Нельзя быть дружелюбным соседом, если соседей нет!

Если любовь есть, то это смертельный яд. Если другой человек может проникнуть внутрь тебя и остаться там, а ты не в силах его выгнать.

 Жить в общем можно. Но мне хочется скорее спать, н

Всегда и навечно, пока вечность не закончится.

Скоро ты забудешь обо всём, и всё, в свою очередь, забудет о тебе.

Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинашь жить!

Он чувствует себя одиноким, скучает. Книги, музыка, культура — всё это прекрасно, но существование этим не заполнишь.

Так бывает: вот ты есть, а тебя никому не надо…

Мне не нужно завтра, если тебя не будет рядом.

В небе висит месяц, какой-то он заплесневелый, на полу — гора бычков. И вокруг, сколько ни крути башкой по сторонам, — абсолютно ничего, что радовало бы душу.

Приходи на меня посмотреть.
Приходи. Я живая. Мне больно.

Никто ещё не находил ответ на свои вопросы на дне бутылки.

О, ты это видел? Это жизнь мимо проходит…

Жить было больно.

И слезы, и улыбки для меня едины и не связаны строго с тем или иным душевным состоянием. Я часто плачу, когда счастлива, и улыбаюсь, когда печальна.

Алкоголь, слезы, полицейские… Значит, снова Рождество.

Я умер и похоронен. У меня не будет детей. Мертвецы не производят на свет потомства. Я мертвец, пожимающий руки знакомым в кафе. Очень общительный мертвец и очень замерзший.


Пыль с души не смывается слезами...

До какой синевы могут дойти глаза? До какой тишины
Может упасть безучастный голос?

Мир обязательно разобьет нам сердце.

Сердце умирает медленно, сбрасывая надежды как листья, до тех пор пока не останется ни одной, ни единой надежды. Ничего не остается…

И когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то.

Они просто сидели ждали. Ждали жизни, ждали смерти, ждали абсолюта, который так и не пришел.

Люди стали выбрасывать книги. Этой стране осталось недолго.

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю эту полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Ты очертил меня невидимым кругом, два шага за него и начиналось моё одиночество.

Напиши хоть пару строк, чтобы оправдать то, что ты с собой делаешь.

Одиночество – это не то, что вы никому не нужны, ваш телефон молчит, вас никто не любит, вы невостребованны… Одиночество – это ощущение внутренней пустоты. В первую очередь это о том, что вы не нужны только одному человеку: самому себе, и поэтому и другим неинтересны.

— Друзья мои, и в трагических концах есть своё величие. Они заставляют задуматься оставшихся в живых.
— Что же тут величественного? Стыдно убивать героев, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных.

Устал я жить и смерть зову скорбя,
Но на кого оставлю я тебя!

— Почему ты говоришь так, будто прощаешься со мной?
— Потому что прощаюсь.

Я проклял всё, к чему прикасаюсь. Никто не выпьет воду, которую пил я. Даже если будет умирать от голода, не съест хлеба, который ем я. Когда выхожу на рынок, хулиганы плюют на землю. Дети убегают, матерям становится страшно. Меня даже не захоронят вместе с другими подданными — у нас своё кладбище. Даже имён не напишут на чёрных надгробных камнях, для того чтобы не проклинали эти имена. Как кузнец куёт подковы, как он взмахивает своим молотом, также и я забираю чужие души, ни разу не замешкаясь, не смотря на чужие слёзы, так как я знаю, что у каждого в жизни есть свои обязанности. И это моя. Я — палач. Наш Повелитель — это тень Бога на Земле. Он вынесет приговор, а я стану его ангелом смерти и исполню его. До сегодняшнего дня я отрубил сотни голов, кидал петлю на шею. Видел плачущие и молящие глаза. Кто он, какое совершил преступление, грешен или нет — не знаю. Но получив приказ, отправляясь за жизнью, я молю только об одном: Боже, молю тебя! Лишь бы этот человек не был невиновен…

Как найти и подобрать нити прежней жизни, как жить дальше, когда в глубине души начинаешь понимать, что возврата к прежнему нет? Есть вещи, которые не излечит время, некоторые раны уходят так глубоко, что не заживают никогда…

Одиночке приходится быть одному. Попробуешь выделиться — и тебя начнут осуждать.

— Я уже не одинок. Мне тут нравится!
— Сейчас нравится. Ты будто поехал отдыхать на Таити. Солнце пока не жжёт кожу, а гладит. Ты много спишь, и москиты не мешают. Но стоит только поселиться там, и всё изменится. Так что иди в свой мир и наслаждайся воспоминаниями. Не делай глупостей. Почти все мы тут одиноки… Если очень повезёт, мы уносим с собой в могилу только несколько счастливых моментов.

Одиночество не самое худшее, что может случиться с человеком. Нет, далеко не худшее. Гораздо хуже, когда ждешь и не дожидаешься. Когда за тобой не возвращается тот, на кого ты очень надеялся. Когда за тобой, мать его, вообще никто не приходит.

В сердце у самой счастливой и уверенной в себе женщины, стоит ей только остаться наедине с собой, разливается грязное болото бездонной печали…

Я на свою беду бессмертен. Мне предстоит пережить тебя и затосковать навеки. Но пока ты со мной…

В один прекрасный день и ты станешь лакомством для червей и удобрением для растений.

Алекс, ты же кардиолог, ты знаешь все про человеческие сердца. Скажи мне, что делать, когда сердце человека разбито? Неужели это никак не лечится?

Но я – лишь глава твоей жизни, а их будет ещё много.

— Любовь — это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

Все мы дураки, идиоты.
Надеясь на шанс, мы хватаемся за любовь, что уже изжила себя.

Одни и те же жалобы, одни и те же слова утешения, а в конце концов ты просто остаёшься один на один с реальным миром и не знаешь, что с ним делать.

Бог — это пакостник, сидящий с лупой на муравейнике, а я – муравей. Он мог устроить мою жизнь за пять минут, а он предпочитает подпаливать мне усики и смотреть, как я корчусь!

Научился жить без неё, а это огромный успех. Видно, можно без воздуха жить..

Я всё ждала, что начнётся что-то новое… И вдруг всё кончилось.

Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был неправ.

Созвездья погаси и больше не смотри
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,
Слей в чашку океан, лес чисто подмети.
Отныне ничего в них больше не найти.

Слёзы могут значить больше чем улыбка. Потому что улыбаемся мы почти всем подряд, а плачем только из-за тех, кого любим…

Мне было одиноко, но удобно.

Наши судьбы тесно сплелись, Элизабет… но не соединились.

Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.

Проблема в том, что все наоборот: мое прошлое — его будущее. Мы путешествуем в противоположных направлениях. Каждый раз, когда мы встречаемся, я знаю его лучше, а он меня хуже. Я живу ради наших встреч, но я знаю, что с каждым новым свиданием он будет на шаг дальше. И придет день, когда я загляну в глаза этого человека, моего Доктора, и у него не будет ни малейшего понятия, кто я. И я думаю, это убьет меня.

Засыпала она со слезами на глазах и со слезами просыпалась.
Её друзья видели это. Они не давали ей никаких советов. Потому что были её хорошими друзьями.

Цель всякой жизни есть смерть.

Я просыпалась в печали, засыпала в печали и хотела пребывать в печали. Такой вот был период.

Мне здесь так тесно,
Мне здесь так душно,
Мне надоела на части людьми разделенная суша,
Я поднимаю глаза, я тоскую по родственным душам,
Мне здесь так тесно!

Фотографии хранят секреты, прямо как люди.

Чем дольше я держу глаза закрытыми, тем дольше всё остаётся, как было.

Все кончено… В. С. Е К. О. Н. Ч. Е. Н. О… с ума сойти: я так легко написал эти десять букв, а принять их смысл не в состоянии.

Мне кажется, люди не должны оставаться одни, потому что если вы находите кого-нибудь, кто для вас действительно дорог, важно уметь прощать мелкие обиды, даже если ты не готов идти до конца. Потому что самое ужасное — это быть одиноким, когда вокруг так много людей.

Последнее время мне стало жить тяжело. Я вижу, я стал понимать слишком много.

… Она плакала.

Говорила не умолкая, сморкалась в его рубашку, снова лила слёзы, выплакивая двадцать семь лет одиночества…

Вся наша жизнь — расставание.

Моё зеркальце! Оно такое же, как тогда, когда я в последний раз в него смотрелась. Только вот отражение стало иным.

Он действительно побывал на том свете, но не мог вынести одиночества и возвратился назад.

Нет ничего печальнее, чем сидеть в машине, когда тебе некуда ехать. Нет, пожалуй, ещё печальнее — сидеть в машине возле дома, где прожил почти десять лет и который вдруг, в одночасье, перестал быть твоим домом. Ведь обычно, когда тебе некуда ехать, всегда можно поехать домой.

Иногда люди, которых мы любим, злят нас больше всего.

Я крепко прижимала ладони к глазам, пытаясь затолкнуть слёзы обратно…

Она была так похожа на вас — такая же своенравная, храбрая, веселая, задорная, и я могу холить и баловать её — как мне хотелось холить и баловать вас. Только она была не такая, как вы, — она меня любила. И я был счастлив отдать ей всю свою любовь, которая вам была не нужна… Когда её не стало, с ней вместе ушло всё.

… Мы с тобою шли навстречу,
Мы так ждали этой встречи…
Не узнали – и прошли.

Душевные ожоги быстро не затягиваются.

Не думай так, будто обрекаешь меня на гибель. Даже если линии сменятся и меня уже не будет… пока ты будешь помнить меня, я останусь здесь.

Не важно, сколько раз я умру, я никогда не забуду.
Не важно, сколькими жизнями я живу, я никогда не пожалею об этом.

Нечего ждать.
Некому верить.

У меня есть всё, но я одинок.

Моя жизнь не принадлежит мне. Я живу в городе, в котором не хочу быть. Я живу жизнью, которой не хочу жить.

 Просто есть такие люди, они... они чересчур много

Я свободен: в моей жизни нет больше никакого смысла – все то, ради чего я пробовал жить, рухнуло, а ничего другого я придумать не могу.

От неё не осталось ничего, кроме прекрасных больших глаз, на которые больно было смотреть, потому что, будь они меньше, в них, пожалуй, не могло бы уместиться столько печали.

Ты можешь сколько угодно смотреть ей в спину — она уже не обернется…

— От судьбы никому не уйти, — сказал он нетерпеливо. И никто не знает, когда она тебя настигнет. Какой смысл вести торг с временем? И что такое, в сущности, длинная жизнь? Длинное прошлое. Наше будущее каждый раз длится только до следующего вздоха. Никто не знает, что будет потом. Каждый из нас живет минутой. Все, что ждет нас после этой минуты, только надежды и иллюзии.

Не подумайте, что я вам не доверяю, но я вам не доверяю.

… я знаю, что такое хотеть умереть. Когда улыбка причиняет боль. Ты хочешь быть как все, но не можешь. Ты причиняешь себе физическую боль, пытаясь убить что-то в душе.

Никто не хочет — никто не может понять одного: что я совсем одна.
Знакомых и друзей — вся Москва, но ни одного, кто за меня — нет, без меня! — умрёт.
Я никому не необходима, всем приятна.

Да хаос нас окружает постоянно! Весь мир, как почта. Мало того, что мы шлём не то и не тем, так это ещё и не доходит.

Я утопаю, бегу к тебе, прошу помощи, а ты мне: утопайте, это так и нужно.

Тот, кто сказал, что время лечит все раны, солгал. И уж совершенно точно он не родил ребенка, который потом умер. Он никогда не натыкался на его игрушки, разбросанные по дому, как будто через минуту ребенок, весело смеясь, снова станет ими играть. Время помогает только научиться перенести удар, а потом жить с этими ранами. Но все равно каждое утро, стоит открыть глаза, ощущаешь потерю. От этого можно убегать, но невозможно убежать.

Я слишком много думаю о тебе. Ты не знаешь, какая здесь жизнь. Сверкающая, прекрасная тюрьма. Стараюсь отвлечься как могу, вот и всё. Вспоминая твою комнату, я просто не знаю, что делать. Тогда я иду на вокзал и смотрю на поезда, прибывающие снизу, вхожу в вагоны или делаю вид, будто встречаю кого-то. Так мне кажется, что я ближе к тебе.

Какое мучительное ощущение для юного существа — почувствовать себя совершенно одиноким в мире, покинутым на произвол судьбы, терзаться сомнениями — удастся ли ему достичь той гавани, в которую оно направляется, сознавать, что возвращение, по многим причинам, уже невозможно.

Сказать по правде — я устал. Я устал быть один. Устал в одиночестве гулять по улицам.

— Мы обречены? Я о людях…
— Это в вашей природе — уничтожать себя.

Что я сейчас думаю о дочке? Знаете что… судьба сжалилась над ней. Я иногда даже благодарен. Врачи сказали, что она ничего не почувствовала, сразу впала в кому. А потом из того мрака погрузилась в другой, еще более глубокий. Хорошая смерть, правда? Безболезненная… в счастливом детстве. Проблема более поздней смерти в том, что ты взрослый. Вред нанесен, уже слишком поздно. Сколько же нужно самолюбия, чтобы выдернуть душу из небытия сюда. Сделать мясом. Бросить жизнь в эту молотилку. Так что моя дочка, она… избавила меня от греха отцовства.

Есть такое внутри чувство. Ну вы его знаете наверняка. Чувство, что жизнь просочилась сквозь пальцы. Что будущее осталось в прошлом. Что оно всегда было в прошлом.

— Итак… По шкале от 1 до 10. Ненавидишь на сколько?
— Я не ненавижу тебя, Лось! Я скучаю по тебе. И знаешь, что хуже всего? Чувство, что ты по мне не скучаешь…

Нет слов грустней, чем «был», «была», «было». Кроме них ничего в мире. И отчаяние временно, и само время лишь в прошедшем.

Сегодня день нахлынувшей пустоты. Трезвонит телефон, два раза стучались в дверь. А я чувствую себя попугаем, на клетку которого накинули одеяло. Хочется молча смотреть за окно, попивая что-нибудь согревающее. Трудно общаться.

На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость — негодованием, на мерзость — отвращением. По-моему, это, собственно, и называется жизнью.

Когда умираешь, становишься каким-то необычайно значительным, а пока жив, никому до тебя дела нет.

Невозможно сиять, когда разбито сердце.

Кэп: Прости, Тони, будь у меня выбор, я бы на это не пошел. Но он — мой друг!
Тони: А я больше нет!

— Как странно… — сказала она тихо. – Странно, что человек может умереть… когда любит…

Сломанные люди иногда разбиваются вдребезги. Такое с ними случается.

— Я люблю вас.
— Это ваша беда.

Вы только представьте, что прежде чем съесть кого-то, вам пришлось бы посмотреть ему в глаза и сказать, что ваше удовольствие вам важнее, чем его боль!

… жизнь — это болезнь, и смерть начинается с самого рождения. В каждом дыхании, в каждом ударе сердца уже заключено немного умирания — всё это толчки, приближающие нас к концу.

Я всё понимаю. Настолько всё понимаю, что иногда хочется биться головой об стену от этого понимания.


Когда умирает сердце, это самая страшная смерть.

На этот раз она не вернется, и мне придется учиться жить без нее, а я рассчитывал на нечто противоположное: умереть с ней.

Она убила бы его, если бы могла. Но ей оставалось только уйти, что она и сделала, изо всех сил стараясь сохранить достоинство и с шумом захлопнув за собой тяжёлую дверь.

Когда смотришь в эти глаза, понимаешь, что за ними нет никого, с кем можно говорить.

Что, рискнешь ее жизнью, чтобы спасти ей ногу? Тебе это так помогло…

Я не хочу закрывать глаза,
Я не хочу засыпать,
Ведь даже во сне я буду скучать по тебе.

Самое страшное — когда прошлым становятся те, кто должен был стать будущим.

Однажды за весь день ни один человек в школе не посмотрел на меня и не заговорил со мной… и я понял, что это был мой лучший день за долгое время.

Любой безнадежно влюбленный знает, что ведет себя неправильно, но продолжает делать то же самое, хотя и сознает, сколь плачевным будет финал, и с течением времени все яснее видит, как неверно он поступает.

И ничто души не потревожит,
И ничто её не бросит в дрожь…

То, что ты отвергаешь того, кого любишь не — великое самопожертвование, ты просто хочешь быть несчастным. Но то, что ты несчастен, не делает тебя лучше других, это просто делает тебя несчастным.

И ближе, чем были, — уже невозможно.

I wish it rains all day
Cuz I’d like someone to cry for me.

— У тебя есть работа. У тебя есть я. Ты жив!
— Я повторял себе это множество раз. Так часто, что из этих слов выветрился весь смысл.

Впустите меня. Я не скажу ни слова. Я буду молчать. Я только хочу послушать, о чём вы говорите.

 Я слышу сердце друга моего,
А всё кругом беззвучн

Наш мир — загаженный унитаз. Когда-нибудь нас всех спустят.

— Ещё в детстве я понял, что могу видеть то, что недоступно другим, то, что лучше не видеть. У меня были обычные родители, они поступили как полагается, и стало только хуже. Если долго считать себя чокнутым — выход найдётся.
— Вы пытались покончить с собой?
— Не просто пытался, я целых две минуты был мёртв. Но там, за чертой, время останавливается. И поверьте, две минуты в аду — это целая жизнь. Когда я вернулся, я знал, что все мои безумные видения реальны. Небеса и ад рядом, за каждой стеной, за каждым углом — это мир за гранью реальности, а мы застряли посередине. Ангелы и демоны не могут проникнуть в наш мир, и вместо них появляются Полукровки. Они — как ярмарочные зазывалы, они лишь нашёптывают на ухо, но одно слово может наполнить душу доблестью или превратить наслаждение в сущий кошмар. Исчадия ада и посланцы небес живут среди нас. Они говорят «равновесие», а я считаю это лицемерной болтовнёй. Если кто-то из Полукровок нарушает правила, я отправляю эту жалкую тварь обратно в ад. Я ещё не всех изгнал, но думал, что заслужу почётную отставку.
— Я не понимаю.
— Я — самоубийца, Анжела. И, согласно правилам, когда я умру, меня ждёт ад.
— А вы пытаетесь заслужить рай?
— А куда деваться, если впереди свети тюрьма, в которую я сам засадил половину заключённых?

Знаете, как больно любить кого-то, зная, что он разобьет вам сердце?

Любые вещи превратятся в хлам,
Никто не помнит, кто построил храм.
Такая жизнь — не сахар и не шёлк,
Здесь помнят лишь того, кто храм поджёг.

— Знаешь, я теперь все вспомнил о том, как я умер. Поезд, на котором я ехал на вступительные экзамены, попал в аварию. Я хотел стать врачом, хотел жить ради других, хотел, чтобы люди говорили мне «спасибо».
С этой мыслью я начал усердно учиться, но, знаешь, став донором, мне кажется, я смог оставить частичку себя в том мире. Я мог спасти кого-то этим телом. Я верю в это.
— Уверена, этот кто-то будет говорить тебе спасибо до конца своей жизни.

Деревья обнажили плечи, скрывает маски желтый бал,
Кто говорит, что время лечит, тот никогда любви не знал…

Сказать, что у человека в душе, можно лишь после того, как начнёшь отнимать у него одну надежду за другой.

Я хочу, что бы ты знал одно: твое имя всегда на моих губах.
Я буду сдерживаться, чтобы не произнести его вслух: пусть никто не знает, как мне тяжело без тебя.
Зато я буду повторять его про себя, надеясь когда-нибудь встретить тебя в толпе. И когда я увижу тебя, это будет самый счастливый день.
Самый долгий и удивительный…

Я мертвый человек. Я просыпаюсь утром, и мне нестерпимо хочется одного – спать. Я одеваюсь в черное: ношу траур по себе. Траур по человеку, которым не стал.

Он плакал и пил, и чем больше пил, тем больше плакал.

Я все сделал правильно, а она умерла! С какой стати мне от этого будет легче?!

Я понял, почему вы плачете. Но сам я никогда не смогу.

Худший способ скучать по человеку — это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим.

— Неужели ты не боишься?
— Нет. Жить страшней, чем умирать.

 Мне БОЛЬНО, понимаете? Я ободранный человек, а вы

Жизнь – это мука, мука, которую осознаешь. И все наши маленькие уловки – это только дозы морфия, чтобы не кричать.

Тихо. Звуки
По ночам до меня долетают редко.
Пляшут буквы –
Я пишу и не жду никогда ответа.

Смерть – очень неприятная форма бытия.

Это не ложь. Мне не нужна ни слава, ни известность. Имел ли я право жить? Вот вопрос, ответ на который я искал всю свою жизнь. Мне трудно говорить так, чтоб остальные услышали. Не мог бы ты передать им то, что я сейчас скажу… Отец, ребята, и ты, Луффи, спасибо, что вы любили меня, даже несмотря на то, что я всю свою жизнь был бесполезен. И несмотря на проклятую кровь, текущую в моих венах… до самого конца. Спасибо вам!

Художник может быть один, а человек никак.

Твои привычки, возраст, личность, богатство или красота — всё это имеет значение только когда ты жив. Смерть обесценивает твое существование — именно это делает её такой беспощадной.

— Я сделал для себя два вывода: первый — что больше никто и никогда не увидит мои слабости…
— А второй?
— Если весь мир заведомо считает тебя хитрым и бессовестным, то другим быть просто нет смысла.

Он встал, уступая мне место. В пустом трамвае.

Когда девушка хватается за ручку входной двери – воспитанная на сказках, она мечтает, чтобы ее остановили. Этого никогда не происходит. Чудес не бывает.

И вот где-то на седьмом часу боли я понимаю, что это и есть настоящее одиночество. Когда «некому воды», всегда есть надежда, что случайно кто-то зайдет и подаст, спасёт. А вот когда «спаситель» уже здесь, а ты всё равно совершенно, абсолютно, феерически один, это — да.

— Боже мой, как всё это могло случиться? — снова заговорил Монтэг. — Ещё вчера всё было хорошо, а сегодня я чувствую, что гибну.

Душу формирует и детский сад, и семья. Но прежде всего школа! Я в первый класс пошёл в 1943-м. Зима, война… Какой завтрак тебе дома соберут? Чай из трав. Кусок хлеба. А в школе с самого утра топилась печка. После второго урока учительница заваривала чай всё на тех же травах, каждому наливала в его кружку чуть-чуть разведённого сахарина — личного! Открывалась дверь — и дежурный вносил противень, на котором лежали пирожки. С чем уж они были, не помню, но они казались нам самыми вкусными на свете! Мы их ели, прихлёбывая кипяток, а учительница в это время рассказывала разные истории. Это называлось — воспитание! Это называлось — забота! Забота о следующем поколении. С этого начинается воспитание любви к Родине — когда ты чувствуешь заботу Родины о себе. А сейчас я слушаю все эти рассуждения — платное образование, элитные школы… Я вообще не понимаю, что это такое — элитные ученики. Что такое элитные собаки или лошади — понимаю. А элитных людей не знаю — знаю образованных. Интеллигентных знаю. Попытка заместить один класс другим — интеллигенцию на элиту, степень элитарности которой определяется уровнем их дохода, — рождает расслоение, а с ним одичание душ, которое мы получили.

Какая ирония… Американцы сражались за свободу, потом — против рабства. И как они распорядились своей свободой? Стали рабами.

— Ну что, прощай, общественные работы! А у меня ни работы, ни денег, ни девчонки. Ну да, я бессмертный, но помимо этого мне осталось разве что ***ца соснуть!

 Война стала большой, как жизнь, как смерть. Воюет

Я хочу, чтобы дождь шел весь день,
Потому что хочу, чтобы кто-то скрыл мои слёзы.

А люди всегда думают, что они видят тебя насквозь. Мне-то наплевать, хотя тоска берет, когда тебя поучают — веди себя как взрослый. Иногда я веду себя так, будто я куда старше своих лет, но этого-то люди не замечают. Вообще ни черта они не замечают.

Каждую ночь я вырезал у себя сердце, а к утру оно вырастало заново.

Мы были обречены, и выбор только за тем, носить ли тоску внутри или снаружи: по отдельности у каждого из нас интересная и насыщенная жизнь, но души наши, моя и твоя, оставались одинокими. Вместе же нас не ожидало ничего, кроме неодиночества.

Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: её прошлое.

Нет ничего печальнее, чем зверь, запертый в клетке.

Ты сама ставишь людей на пьедестал, а они падают с него, не оправдывая ожидания.

Жизнь в городах приучает смотреть разве что себе под ноги. О том, что на свете бывает небо, никто и не вспомнит…

Раз люди кончают самоубийством, значит, существует нечто, что хуже чем смерть. Поэтому-то и пробирает до костей, когда читаешь о самоубийстве: страшен не тощий труп, болтающийся на оконной решетке, а то, что происходило в сердце за мгновение до этого.

И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды…

— При всём своём многообразии любовь чудовищно однообразна. Её превозносят только те, кто сам никогда не любил, а лишь начитался книжек и насмотрелся фильмов. Те же свидания, те же кафешки, те же слова, только в разной последовательности. Скукота!
— Любовь однообразна, только если это не любовь. С таким же успехом можно сказать, что весь океан одинаковый, потому что он мокрый.

По мне, так ты лучше переживай себе потихоньку, чем веселиться от каких-то невеселых вещей. Это будет более нормально.

Говорят, что все хорошее когда-нибудь заканчивается. Иногда это случается тихо, а иногда это случается не очень тихо. Но вдруг ты понимаешь, что дошел до предела. И идти дальше сил нет.

Иногда я пытаюсь представить себе степень отчаяния, которое толкает человека на самоубийство, и моё воображение рисует тёмную, склизкую трясину, где лишь смерть видится лучом света…

 Я боюсь, что, когда мечта станет явью, мне больше

Я сама знаю, что ещё молода и прекрасна телом, но, право, иногда мне кажется что мне 90 лет. Так износилась душа.

Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что-то я делал не так — извините:
Жил я впервые на этой земле.
Я её только теперь ощущаю.
К ней припадаю. И ею клянусь…
И по-другому прожить обещаю.
Если вернусь…
Но ведь я не вернусь.

Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза эти хочется закрыть.

Я ненавижу сочувствие. Я хочу понимания. Даже если я до боли другая. Проклятая, презираемая, шокирующая, извращенная и первая в очереди на сожжение на костре.

Я никому не мешаю. Это хорошо!
Я больше никому не мешаю и не заставляю никого страдать. Это очень хорошо!!!
***ь! Мне просто некому мешать.

Человек одинок, как мысль, которая забывается.

— Что его убило?
— Верность.

Ведь и себя я не сберег
Для тихой жизни, для улыбок.
Так мало пройдено дорог,
Так много сделано ошибок.

Меняем реки, страны, города…
Иные двери… Новые года…
А никуда нам от себя не деться,
А если деться — только в никуда…

Пусть боль кричит! От шепота тоски
Больное сердце бьется на куски!

Сделай так, чтобы снова зазвучали колокольчики,
Как тогда, в начале весны.
Разбуди меня, когда закончится сентябрь.

Самое интересное, что Светка была абсолютно права.
Диагноз поставлен точно, но к сожалению, поздно и всякое лечение бесполезно. До этого момента я чувствовала себя значимой. Моя роль была главной — все крутилось вокруг меня. А оказывается я лишь декорация. Помеха для чужого счастья.
Я думала, что разрушаю свой мир, а его уже нет — уже разбирают остатки фундамента. Если хочешь перемен — оглянись вокруг: возможно, тебе уже нечего менять. Возможно, у тебя уже ничего нет.
Так не стало моей жизни… Я умерла. Только что у меня началась новая жизнь — мне больше не надо общаться с подругой, мне не нужно надеяться на любовника, не нужно хранить верность супругу, не нужно лгать! Я свободна.
Все, что я только что потеряла и чего у меня никогда, в сущности, не было, тянуло меня ко дну. Теперь, освободившись, я начинаю всплывать на поверхность. И это удивительно похоже на стремительное падение — падение вверх!

Они говорят: им нельзя рисковать,
Потому что у них есть дом,
В доме горит свет.
И я не знаю точно, кто из нас прав,
Меня ждет на улице дождь,
Их ждет дома обед.

В такие дни, как сегодня, мне кажется… что я буду один.

 Ей хотелось только пить и тосковать. А временами е

— Забудь о ней, вокруг миллион девчонок.
— Мне не нужен миллион, хватит и одной… Идеальной.

Слишком поздно ты пришёл раздувать угли. Всё перегорело, ничего не осталось. Только холодный пепел.

Нет, я к тебе не остыла… остыть – невозможно,
как там обычно твердят – ты введен мне подкожно?
Знаю, звучит слишком пафосно, только на деле:
я без тебя – не хочу, не могу, не умею…

Нет… я к тебе не остыла… давай по-другому?
Мне не хватает тебя, чтобы выйдя из дома,
взгляд твой родной не искать в каждом встречном прохожем…
я же к тебе прикипела: сильней – невозможно…

Я же готова как кошка — к ногам, на колени,
тихо урчать, когда гладишь рукой еле-еле…
Я же готова… а ты? Ты готов? Без ответа…
вроде – большой, всё решаешь, но… только не это.

Даже твое «не люблю» не звучало б обидней,
чем тишина, за которой не слышно, не видно,
и не понятно – тебе я нужна в самом деле,
или от случая к случаю… так… для постели?

Нет, я к тебе не остыла… к тебе – невозможно!
Ты приходи… хочешь – чаще? Мне это не сложно…
я – твоя кошка… я жду, как обычно, в прихожей…
ты приходи, как соскучишься… или как сможешь…

Она польстилась на его обещания совместного будущего, а он обманул её мечты, и однажды утром она проснулась от ужасного сна, совершенно голая, дрожа от холода.

Когда мой прекрасный принц поменял меня на какую-то девушку в толстых некрасивых очках, я целые дни, вся в слезах, кружила по городу не останавливаясь. Остановиться значило немедленно заплакать. И только когда я быстро шла, почти бежала, на пределе дыхания, тогда только и не плакала. Я носилась «с ветерком», и прохожие не успевали разглядеть моего перекошенного лица, лишь сквозняком их обдувало. Но стыда не было. Было много печали, которая медленно уходила со слезами (ночью), с усталостью и молчанием (днем). Со словами все просто – говорить не о нем я не могла, а говорить о нём и не плакать я не могла тоже.

Когда сказаны все слова,
Написаны все мысли,
Когда вопросов не осталось
И встречи прекратились, –
Прощаются все обиды,
Кроме одной –
Что ж ты, сука, меня не полюбил?!
Неужели трудно было…

Ваше молчание ясно говорит, что в вашем сердце я не рождаю никакого отклика, оно и лучше всего доказывает ваше равнодушие и одновременно самым жестоким способом даёт мне это понять. Я не смею надеяться на ответ: любовь написала бы его не медля ни минуты, дружба – с радостью и даже жалость – с добрым чувством. Но и жалость, и дружба, и любовь равно чужды вашему сердцу.

— Зачем ты соврала мне?
— Когда влюблена в нестареющего бога, который ведет себя как двенадцатилетний, поневоле стараешься скрывать недостатки.
— Наверно, это очень больно.
— Да, запястье тоже болит.

Но ещё несколько дней я буду вспоминать, как он, улыбаясь, склоняется. Я помню, как это выглядит, когда он подходит сзади. Поднимаешь голову, а он нависает сверху, улыбается и смотрит невозможно ласково – ничего не обещая, укутывает тебя собой, и ты беспомощно следишь, как внутри сначала все заполняет нежность, а потом снизу прорастает огненный стебель. Единственное, что может сделать женщина в такой ситуации, – это откинуться на его плечо, чуть повернув голову, вдохнуть запах и закрыть глаза.

С пятилетнего возраста я только и делаю, что коллекционирую потери…

Мы живем в городах, где каждый второй начинает день с мысли о суициде, а другой с мысли об убийстве… Но даже если твоё утро начинается с чашки кофе и улыбки родного человека, это вовсе не означает, что места для боли в твоём сердце нет.

— Сколько ты уже не был дома, Максимус?
— Два года, 264 дня и это утро.

Она умерла в последний час ночи, до рассвета. Она умирала тяжко и мучительно, и никто не мог ей помочь. Крепко держа меня за руку, она уже не знала, что я с ней.
Потом кто-то сказал:
— Она мертва.
— Нет, — возразил я. — Она еще не мертва. Она ещё крепко держит меня за руку.
Свет. Невыносимо яркий свет. И люди. И врач. Я медленно разжал пальцы. Её рука упала. И кровь. И её лицо, искажённое удушьем. Полные муки, остекленевшие глаза. Шелковистые каштановые волосы.
— Пат, — сказал я. — Пат.
И впервые она мне не ответила.

Иногда слёзы сами текут, даже после долгих лет разлуки.

 Все всегда оказываются не такими, как от них ждешь

Продаются: детские ботиночки, неношеные.

… я не могу вновь стать школьницей. Та девочка, которой я была, ныне исчезла без следа, и той старшеклассницы больше нет, исчезла и выпускница. Нам никогда не стать такими, какими мы были пять минут назад. Тех нас уже нет.

Не в состоянии ни жить, ни говорить с людьми. Полная погруженность в себя, мысли только о себе. Мне нечего сказать, никому, никогда.

Ей нужно подтверждение моей любви, только это всем друг от друга и нужно, не сама любовь, а подтверждение, что она в наличии, как свежие батарейки в карманном фонарике из аварийного набора в шкафу в коридоре.

Иногда победа не приносит радости.

Мне хочется сказать «Я люблю тебя», но мне некому это сказать.

Я ведь не просто так сказала, что мне будет лучше одной. Не потому, что я так думала, а потому, что вдруг я полюблю кого-нибудь, и мы расстанемся — и я не смогу это пережить. Быть одной легче, потому, что вдруг ты поймешь, что не можешь без любви, а её больше нет? Вдруг тебе понравится, и ты к ней привыкнешь? Что, если ты построишь свою жизнь вокруг неё, а потом она исчезнет? Вы сможете пережить такую боль? Потеря любви как повреждение органа, как смерть. Разница в том, что смерть — это конец. А это? Это может продолжаться вечно.

Привычка жить вреднее всего. Рано или поздно обязательно сведёт нас в могилу.

Люди не должны пытаться понять друг друга. Я поняла это только после смерти. Она так жестока, эта жизнь…

(Как это жестоко… только после смерти понять жизнь.)

У каждого своя смерть, он должен пережить её в одиночку, и тут никто не в силах ему помочь.

Ring out the bells again
Like we did when spring began
Wake me up when September ends

Когда кто-то исчезает из твоей жизни и ты больше никогда его не увидишь, но ты хотел бы сказать ему то, что не успел, что-то очень важное… Ты берешь бумагу и карандаш… И пишешь письмо. Оно может быть длинным, а может в одно слово… Ты пишешь тому, кого уже нет… Но не отправляешь, а просто складываешь, подносишь к огню и сжигаешь… И ветер уносит пепел и ту боль, которая была внутри тебя…

Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
с берегов неизвестно каких. Да тебе и не важно.

— Что ты несешь, Ёжик?
— Море.
— Зачем тебе море?
— Скоро зима, а я все один да один…

 Что-то с памятью моей стало,
Все, что было не со

— Вам хорошо, Анатолий Ефремович. У вас… У вас дети.
— Да, двое: мальчик и… мальчик.
— Ну вот видите? А я совсем одна. Утром встану – пойду варить кофе… И не потому что хочу позавтракать, а потому что так надо. Заставляю себя поесть и иду на работу. Вот этот кабинет и всё это практически и есть мой дом. А вечера!… Если бы вы знали, как я боюсь вечеров! Если бы вы знали… Засиживаюсь на работе допоздна, пока вахтёр уже не начнет греметь ключами. Делаю вид, что у меня масса работы, а на самом деле просто мне некуда идти. Что дома? Дома, дома! Дома только телевизор. Я, видите, даже собаку не могу завести, потому что её некому будет днем выводить. Вот и все дела. Конечно, у меня есть друзья, есть знакомые, но у всех семьи, дети, домашние заботы… Вот видите, превратила себя в старуху. А мне ведь только тридцать шесть.

Хотелось выжать из этого мгновения все самое лучшее. Каждую каплю счастья выдавить и положить в сердце. Оно заканчивалось. Оно могло закончиться совсем. Так больно… Когда счастья больше нет.

Я от души хотел бы быть любезным, но моя глупая застенчивость так велика, что нередко я выгляжу высокомерным невежей, хотя меня всего лишь сковывает злосчастная моя неловкость.

Давайте же, поднимем свои задницы и пошлем куда подальше иллюзии, которыми разрисовали свои жизни. Хватит проводить время с мужчинами и женщинами, которых мы не любили и никогда не полюбим. Одиночество смеется над теми, кто прячется от него в иллюзиях. Все равно вернемся к нему рано или поздно, разочарованные до последней капли крови.

Жить в таком душевном состоянии — невыразимая мука! Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?

— Вы ещё переписываетесь?
— Нет…
— Почему?
— Она решила прекратить…
— Почему?!
— Время…
— Слушай, брат… это ж хорошо… Найдёшь настоящую подругу. Тебе нужна реальная женщина!
— Нет… Слушай… послушай меня. Пока это длилось, она была мне реальнее, чем любая женщина. В моей жизни не было ничего реальнее, чем она. Я видел её… целовал… Я люблю, а теперь её нет… её нет.

Вдребезги рассыпалась мечта, созданная из граненого стекла, зеркал и хрустальных призм.

Странно, но даже, когда ты знаешь, что нет никаких перспектив, когда ты расстаёшься, на сердце всё равно тяжело…

— Им нужно самую малость. Лишь слегка подтолкнуть. Ох, Америка, ты только и можешь жрать до отвала. Потреблять, потреблять. Рой саранчи в облегающих брюках. И вам не суждено насытиться, ибо голод мучает не только ваши бренные тела, но и ваши души.
— Трогательная история, вот только не про меня.
— Да. Я заметил. А ты не задавался вопросом, почему ты не подвержен моему влиянию?
— Ну, хотелось бы верить, что это всё благодаря моей железной воле.
— У тебя внутри лишь беспросветная тьма. Там пустота, Дин. И ты не можешь ничем ее заполнить, ни едой, ни выпивкой. Ни даже сексом.
— Пошёл ты в жопу!
— Можешь сколько угодно острить, паясничать, врать брату и себе, но меня не обманешь. Я вижу тебя насквозь, Дин. Я прекрасно вижу, что ты сломлен… потерял надежду. Ты понимаешь, что тебе не победить, но все равно рвешься в бой. Продолжаешь барахтаться по инерции. Ты не голоден, Дин, потому что внутри ты уже мёртв.

— Прощай, прощай — шепчу я на ходу,
среди знакомых улиц вновь иду,
подрагивают стекла надо мной,
растет вдали привычный гул дневной,
а в подворотнях гасятся огни.
— Прощай, любовь, когда-нибудь звони.

Когда тебя не впускают, ты отчаиваешься и перестаёшь стучаться.

Неужели я уже такая старая? Ведь я ещё помню порядочных людей.

Разбитое сердце – хороший знак. Знак того, что ты хотя бы попытался кого-нибудь полюбить.

И я умолк подобно соловью:
Своё пропел и больше не пою.

 Даже если сейчас всё хорошо, всегда есть тоска по

… Однако это случилось, и его жизнь стала пуста. Как бывает пустым небо. Как вечность. Как крик.

Я жива. Отпустила прошлое и не заметила как. Защитная реакция психики? Если бы не отпустила, то погибла бы под его обломками. Теперь во мне пустота. Чувства высохли, эмоции раскрошились, обиды потрескались. Ничего не чувствую. Из-за внутренней пустоты мне постоянно холодно, руки мёрзнут даже в тёплую погоду.

Если кто-то хочет тебя сильно обидеть, значит ему еще хуже.

— Вот так она, смерть, ходит вокруг, потом — опа! — и нету.
— Кого нету?
— Никого.

Мы теряем три четверти себя, чтобы быть похожим на других людей.

… ничто не могло заполнить пустоту, образовавшуюся в его жизни после отъезда человека, которого он любил как брата.

Я не должна рыдать, я не должна просить. Я не должна делать ничего такого, что может вызвать его презрение. Он должен меня уважать, даже если больше не любит меня.

Он просто прижал руку к сердцу и исчез из моей жизни.

— Я… не смогу спасти тебя… Прости.
— Нет, спасибо тебе. Спасибо за то, что ради меня ты столько страдал… спасибо.

Он уже давно, то есть много лет, был убеждён, что никто по нему не скучает. Это был его собственный выбор.

Внезапно мне хочется плакать — не лить, как порядочная леди, слезы, которые красиво текут по щекам, а выть на луну.

Кажется, он чересчур хорошо изучил людей, и знание это его не обрадовало.

Хочу верить людям, как прежде. Подпускать к себе, не отпускать от себя. Держать руку в руке. Как сейчас. Держать и не думать, что с рассветом наступит расставание.

Холодность людей была для ребёнка ещё страшнее, чем холод ночи. В ней всегда чувствуется преднамеренность.

Как забыть, что этот «друг» видел тебя голой? Что он смотрел за тебя твои сны, когда ты слишком уставала? Можно наносить на свою жизнь бесчисленное множество новых слоев краски, но первые мазки всегда будут проглядывать.

Моя улыбка — это всего лишь маска. Моё лицо обезображено гримасой. А если заглянуть мне в душу, то я плачу. Может, поплачем вместе?

как красивые и не мы в первый раз целуют друг друга в мочки, несмелы, робки
как они подпевают радио, стоя в пробке
как несут хоронить кота в обувной коробке
как холодную куклу, в тряпке
как на юге у них звонит, а они не снимают трубки,
чтобы не говорить, тяжело дыша, «мама, все в порядке»;
как они называют будущих сыновей всякими идиотскими именами
слишком чудесные и простые,
чтоб оказаться нами.

— Я люблю тебя, Джек!..
— Вот этого не надо! Ещё рано прощаться! Ещё рано…
— Мне так холодно!
— Послушай меня! Ты не утонешь. Ты останешься жить, и у тебя будет много ребятишек, и ты увидишь как они вырастут. Ты умрешь старой, старой женщиной в тёплой постели. Но не здесь. Не этой ночью. И не сейчас, ты поняла меня?

Я люблю себя. Ни разу за всю жизнь не случалось, чтобы я себя ненавидел. Мои неплохие данные, местами симпатичное лицо, пессимистичные взгляды и повальный реализм, меня это вполне устраивало. Но сейчас я, кажется, впервые себя возненавидел. Юкиносита Юкино всегда в моих глазах была прекрасна, абсолютно честна и открыта. Она твёрдо стоит на своих ногах, ни на кого не надеясь. И такой Юкиноситой Юкино я, на самом деле, всегда восхищался. Я сам по себе начал многого от неё ждать, сам по себе возвёл её в идеал, сам по себе решил, что понимаю её, и сам по себе в ней разочаровался. Сколько раз я предупреждал себя, но в итоге всё оказалось без толку. Врут все, включая Юкиноситу Юкино. И за то, что я не могу простить ей эту, присущую каждому человеку черту… Я… Ненавижу себя.

Просто страдать. Тосковать по ней, рвать и опять склеивать фотографии, доказывать себе, что она не стоит его, обзывать всякими словами, презирать ее, обещать себе отомстить ей, колотить руками по столу, чувствовать себя брошенным, униженным, растоптанным. Случайно находить что-нибудь связанное с нею и в бешенстве уничтожать, а на другой день сожалеть, что ничего от нее не осталось. Неустанно убеждать себя, что она не была и никогда не станей достойной его, что он заслуживает женщины в сто раз лучше. Писать ей исполненные ненависти письма и не отправлять, звонить ей по ночам, не в силах выдавить из себя ни слова. Чувствовать боль, ненависть, недоверие, оцепенелость. Или хотя бы напиваться до границы летаргии, которая приносит забвение, а утром просыпаться и смотреть на пустые бутылки у кровати. Обещать себе, что никогда ей не простишь, а через полчаса все прощать. Каждый день забывать ее и клясться, что завтра забудешь по-настоящему. Страстно желать видеть ее, когда чувствуешь, до чего тебе плохо, и, чувствуя себя еще хуже, мысленно проклинать себя за это желание.

Они все просто исчезают, правда? Все, кем ты был, пропадают однажды, как след дыхания на зеркале.

Некоторые обиды не уходят, не забываются. Ждешь, что они со временем отойдут на второй план, отчасти так и проиcходит. Правда, остается боль, потому что просто больно.

Они шагали рядом — два мира чувств и понятий, неспособные сообщаться.

Мне кажется, что ты скорее готова умереть с тоски по тому, с кем быть не можешь, чем попытаться построить отношения с тем, кто всегда рядом с тобой.

Тихонько, отчетливо-металлически постукивали мысли…

Потерять любимого человека — это страшно, но еще страшнее так никогда его и не встретить.

Порой я думаю, простит ли нас Бог за то, что мы творим друг с другом? А после оглядываюсь и понимаю… из этих мест Бог давным-давно ушел.

— В эту игру играют не так. Нельзя просто выпалить верный ответ. Ты должна придумать историю, куда он отправляется и зачем.
— Зачем мне сочинять, если я знаю правду?
— Потому что правда всегда либо ужасна, либо скучна.

Все, что я вижу пришло в упадок: религия — модная замена вере, искусство — болезнь, любовь — иллюзия.

Иногда мне снятся сны про то, что я летаю. Начинается с того, что я как будто очень быстро бегу, как будто я супермен. И затем я бегу так быстро, что мои ноги не касаются земли. И вот я лечу, и это такое удивительное, удивительное чувство! Я свободна и я в безопасности. И тут я понимаю, что я совершенно одна. И тогда я просыпаюсь.

Бродя за тобой, я износил свою душу.

Нет ничего отвратительнее, чем не суметь защитить того, кого любишь.

Вдруг так тихо сделалось в моём мире без тебя.

Мистер Старк? Хей, мистер Старк? Вы слышите меня? Мы победили, мистер Старк. Мы победили. Вы сделали это, сэр. Вы сделали это. Простите… Тони…

Счастье — самая неопределённая и дорогостоящая вещь на свете.

Первая любовь причиняет боль, а безответная разбивает сердце.

Когда ты попадаешь в отделение скорой помощи, первое, что они просят сделать, это оценить твою боль по шкале от одного до десяти, и так они решают, какое лекарство ввести и как быстро. Мне задавали этот вопрос сотню раз за все эти годы, и я помню, как однажды, когда я не могла дышать, и грудь моя была будто в огне, будто языки пламени лизали мои ребра изнутри, пытаясь пробраться наружу, чтобы сжечь всё моё тело, родители отвезли меня в скорую помощь. Медсестра спросила меня о боли, а я не могла даже говорить, так что я подняла девять пальцев.
Позже, когда они мне что-то ввели, медсестра вошла, и она вроде как гладила меня по руке, пока измеряла давление, и она сказала: «Знаешь, как я поняла, что ты боец? Ты назвала десятку девяткой».
Но дело было не совсем в этом. Я назвала ту боль девяткой, потому что сохраняла себе десятку. И вот они, великие и ужасные десять, ударяющие меня ещё и ещё, пока я не двигаясь лежу на кровати, уставившись в потолок, и волны швыряют меня на скалы, а затем уносят обратно в море, чтобы потом снова запустить меня в зубристые выступы утёса и оставить лежать на воде неутонувшей.

Ты построил свой тихий мирок, замуровал наглухо все выходы к свету, как делают термиты.
Ты свернулся клубком, укрылся в своем обывательском благополучии, в косных привычках, в затхлом провинциальном укладе, ты воздвиг этот убогий оплот и спрятался от ветра, от морского прибоя и звезд.
Ты не желаешь утруждать себя великими задачами, тебе и так немалого труда стоило забыть, что ты — человек.
Никто вовремя не схватил тебя и не удержал, а теперь уже слишком поздно. Глина, из которой ты слеплен засохла и затвердела, и уже ничто на свете не сумеет пробудить в тебе уснувшего музыканта, или поэта, или художника, который, быть может, жил в тебе когда-то.

Сжала руки под темной вуалью…
«Отчего ты сегодня бледна?»
— Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот…
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.

Очень больно сомневаться в искренности тех, кого мы любим.

Смотрю на звёзды. Слушаю, как Вселенная смеётся надо мной.

Так тяжело и горько, когда тебе в лицо швыряют твои же лучшие намерения и доброту!

Ты будешь думать, что боль не прекратится, но она уйдёт. Но сперва ты должен её принять. Тебе с ней не справиться. Она больше тебя. Придётся позволить себе утонуть в ней. Но однажды ты выплывешь. И с каждым новым вдохом будешь становиться сильнее. Обещаю, ты справишься!

Я понимаю, что должна начать отношения, но я не хочу потом собирать своё сердце и вещи по кусочкам.

Она хотела покоя, который сгладил бы её разочарование, она хотела любви, взрослой заботы и понимания. Её сердце научилось любить, оно переполнилось любовью, которую ей не на кого было излить.

Человек может быть одинок, несмотря на любовь многих, если никто не считает его самым любимым.

Нельзя вернуть то, что сделал. Это останется с тобой навеки.

Просто мне грустно. Очень грустно. И перед тобой неудобно. Я лишь требую от тебя и ничего не даю взамен. Говорю что в голову взбредет, вызываю, таскаю за собой. Но ты — единственный, с кем я могу себе такое позволить.

Такой бывает любовь. … Твоё сердце становится похожим на перегруженную спасательную шлюпку. Чтобы не утонуть, ты выбрасываешь за борт свою гордость и самоуважение, свою независимость. А спустя какое-то время ты начинаешь выбрасывать людей — своих друзей и всех прочих, кого знал годами. Но и это не спасает. Шлюпка погружается всё глубже, и ты знаешь, что скоро она утонет и ты вместе с ней. Это происходило у меня на глазах с очень многими девушками. Наверное, поэтому я и думать о любви не хочу.

Дай нам Боже не скучать о тех, кто нас не любит.

Совет от профессионала: если лезешь на вампира, которому хреналион лет, советую не драться перочинным ножичком.

Так устроен мир. Мы не задумываемся, что каждый наш разговор с близким человеком может оказаться последним.

Снова грусть и тоска
Мою грудь облегли,
И печалью слегка
Веет вновь издали.

Одиночество одного намного легче, чем одиночество двоих.

Отныне настоящее для меня важнее всего. А вовсе не будущее! Я больше не желаю ждать его. Не хочу, чтобы кто-то прислал мне SMS, признался в любви, написал, что хочет прожить со мной всю оставшуюся жизнь, а потом оказалось бы, что он ошибся номером.

— За что, ***ь?
— За то, что влюбил в себя. Сука!

Я любил, и меня любили, но это никогда не совпадало по времени.

От маленькой пустой комнаты веяло безнадежностью, тоской и ноябрем.

По-настоящему одиноким человек становится тогда, когда теряет самого себя…

Если бы влюблённость длилась слишком долго, люди умирали бы от истощения, аритмии или тахикардии, голода либо бессонницы. Ну а те, кто случайно не умер, в наилучшем случае кончали бы жизнь в сумасшедшем доме.

Меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал.

Она влюбилась. Вероятно, только химически, но результаты были плачевными.

Это оскорбительно солдату — думать о своей жизни на поле боя.

Don’t want to close my eyes,
I don’t want to fall asleep,
Cause I’d miss you baby.

Мама, отправьте меня в жёлтый дом! Я сумасшедший. Я все еще верю в любовь, честность, дружбу!

Я не чувствую боль! Я не чувствую вообще ничего! В глубине моего сердца?! Раскрой глаза! Внутри меня пустота!

Все знают, что с ними что-то не так, просто не знают, что именно. Все хотят исповедаться, все хотят достичь катарсиса, особенно виновные… Но виновны-то все.

Никто не поверит, сколько слез может поместиться в женских глазах.

Черт побери, сколько, оказывается, боли может таить молчание. Но терпение, не все еще потеряно: камни не испытывают боли — почему бы и мне не стать камнем?

Да пошли вы все! Не позволю называть это самопожертвованием. Да какой дурак стал бы жертвовать собой ради таких, как вы. У меня было твердое убеждение, хоть я и не мог выразить его словами. Убеждение, которое исчезло — стоило разделить его, с кем-то ещё.

— Да, «придёт день» — нехорошее выражение.
— Нехорошее?
— По сути, оно означает «никогда».

Не следует цепляться за нечто бесполезное, в особенности если эта бесполезная вещь — ты сам.

Истинное одиночество — это присутствие челове­ка, который тебя не понимает.

Может быть, взгляд в спину уходящего навсегда человека – самое страшное, что приходится переживать.

 Не пытки меня сломали. Не промывка мозгов. А время

Он не человек, у него нет права на мою жалость. Я отдала ему сердце, а он взял его, насмерть исколол и швырнул мне обратно.

Говоришь, это любовь? Не смеши. Все это – лишь подделка.

Иногда ведь со мной бывает: кто-нибудь напрочь забывает о моем существовании.

— Ты умерла!
— Все умирают.
— А я умер?
— [пожала плечами] Пока нет.
— Жаль!
— Почему?
— Потому что в жизни должна быть логика. Одинокие наркоманы, ненавидящие всех и вся, должны дохнуть в авариях, а молодые и удачливые в любви, оставившие ради них свой дом среди ночи, должны жить дальше!
— Жалость к себе не в вашем стиле.
— Прошёл чуть дальше от самоедства и саморазрушения. Вилсон меня возненавидит.
— А вы это заслужили!
— Он мой лучший друг!
— Знаю! И что теперь?
— Мог бы остаться здесь, с тобой.
— Вылезайте из автобуса!
— Не могу.
— Почему?
— Потому что… потому что здесь ничего не болит! Я… я не хочу чтобы было больно, и не хочу быть несчастным, и не хочу чтобы он меня ненавидел!
— Что ж, нельзя всегда получать то, что хочешь.
Кивает, встаёт и уходит.

Завтра я пойду поплавать, доплыву до середины залива и не вернусь. Я знаю, что это абсолютно чудовищно, но я прошу отпустить меня. Чем станет моя жизнь из-за боли, из-за лекарств от боли и лекарств от побочных эффектов других лекарств? Вы скажете моим родителям, что проснулись утром и увидели, что меня нет, пошли искать на берегу и заметили что-то в море. Вы вытащили меня, но было уже поздно. Я никогда не чувствовал себя таким живым и хочу покончить со всем сейчас. Хочу наконец хоть что-то довести до конца. Я поплыву, и море заберёт меня. Выбор сделаю я. Я хочу быть в сознании до конца. Хочу что-то почувствовать, даже если это будет резь от воды в лёгких. Хочу почувствовать эту борьбу. Почувствовать что-то громадное и страшное… и смелое.

Запись боли в одном пространстве памяти нельзя стереть записями счастья в других.

Я увидела улыбку, яркую, как палящее летнее солнце… И глаза, словно изо льда.

Я уже настрадался так, что больше страдать просто не способен.

Мы не дьяволы и не боги… Мы люди… Всего лишь люди… Слабые, беспомощные люди.

Трудно смириться с мыслью, что лицо, которое ты любила, оказалось всего лишь маской…

Не так-то просто носить маску шута, когда на сердце печаль.

— Никто мне не верил, но я знала, что ты вернешься.
— Почему?
— Потому что мой папа пообещал мне.

— Нам осталось совсем немного. Если уйдешь, наш роман навсегда обретет совершенство!
— Сара, жизнь несовершенна!
— Нам остаются лишь твои воспоминания и я хочу, чтобы ты запомнил меня сильной и прекрасной. Не понимаешь?… Если я знаю, что ты помнишь меня такой, то мне ничто не страшно. Боже, Нильсон… ты — моё бессмертие.

В детстве у меня не было детства.

 Я так сильно хотел, чтобы меня услышали, что никог

— Я хочу, чтобы ты присутствовал на моей операции.
— Нет.
— Почему?
— Если ты умрешь, я останусь совсем один…

He was my North, my South, my East and West,
My working week and my Sunday rest,
My noon, my midnight, my talk, my song;
I thought that love would last for ever; I was wrong.

The stars are not wanted now: put out every one;
Pack up the moon and dismantle the sun;
Pour away the ocean and sweep up the wood,
For nothing now can ever come to any good.

Если бы только он мог понять и почувствовать всю полноту причиненного мне зла, я была бы отомщена. И простила бы всем сердцем.

— Классно сработал, Лосяра. Если кому расскажешь, я всё буду отрицать, но я тобой горжусь.
— Спасибо. (чертит дьявольскую ловушку)
— Погоди-погоди, что это?
— Оно самое.
— Для чего? Я ж тебе жизнь спас!
— Хах, да ладно?
— «Да ладно»? Что? Да мы из одного окопа огрызались! Мы с тобой разбили Тетское наступление, избежали насилия в Нанкине вместе, и ты не успокоишься? Ауч! А «Братья по оружию»? А «Тихий океан»? Для тебя это пустой звук? Ты в мотелях ни разу не смотрел НВО? Вообще? «Девчонки»? Ты моя Марни, Лосяра. А Ханна… хочет быть любимой. И вполне заслуженно! Да мы все: и ты, и я — заслуживаем любви. Я заслуживаю любви! Я хочу, чтобы меня любили.

Голливуд — это то место, где вам платят тысячу долларов за поцелуй и пятьдесят центов за вашу душу. Я знаю это, потому что отклоняла первое неоднократно и протягивала руку для пятидесяти центов.

Я захлебнулась в слезах собственной любви, и никакое сердце уже не станет мне пристанищем.

Большинство людей ведут свою жизнь в тихом отчаянии.

Я сидел в тюрьме и всегда думал только об одном. Только о ней. О моей дочери. Я должен был вернуть «своё сердце»…

Ужасно, когда больше не можешь любить то, что любил раньше.

Сегодня ночью я снова не могла уснуть. И знаю, что не только я. На другом конце города уже два года не может спать мужчина, потому что я не поверила в него и не смогла принять его отваги, доброты, нежности и заботы, поскольку «такова жизнь, и потом, я ведь связана супружеским обетом». Завтра я позвоню ему и скажу, что это неправда. Что я ошибалась. И завтра все меня возненавидят…

Maybe we’re all just a bunch of fools.
Everyone lives with a love that has come to an end.

Все романтические мечты рассыпались в прах, соприкоснувшись с действительностью, холодом и одиночеством.

Я почти научилась не думать о тебе. Порою все-таки тянет позвонить, сказать об этой моей победе. Чтобы ты не обольщался относительно своей исключительности. Чтобы не думал, что я уехала в другую страну, потому что боялась жить там, где легко встретить тебя. Я бы сказала тебе это, нажала «отбой» – и разом выдохнула бы из себя то странное время, когда ты заслонял собой весь мир.

Каждый день я просыпаюсь и чувствую боль в груди. А иногда я просто не сплю, потому что знаю, что когда я проснусь, тебя не будет рядом со мной.

 Я знаю, каково это — смотреть в зеркало и ненавиде

— Почему плачешь? Жалеешь меня?
— Нет. Просто… мне грустно от того, что до самого конца мы с тобой не смогли понять друг друга.

Моя жизнь делится на два периода: до 20 лет я ничего не помню; потом следуют годы, о которых я предпочитаю забыть.

И понемногу воспоминание о нём блекло, как всегда блекнут воспоминания, даже самые дорогие сердцу; словно помимо нашего сознания душа исцеляется и заживают раны, как бы ни была велика наша отчаянная решимость ничего не забыть.

Я тут подумала, что один из плюсов семьи в том, что ты не встречаешь Новый Год одна в компании с китайской едой.

У любви тоже есть осень и познаёт её тот, кто забыл вкус поцелуев любимого.

Еще одна страна, где я не нужен…

Мы так любим дешевые драмы
Со смешными проблемами нашими..
Да, играем мы препогано,
Вот только любим по-настоящему!

Каждый раз надеюсь, что однажды проснусь и ничего не буду чувствовать, разлюблю его — но каждый раз просыпаюсь с этой же болью. Как будто у меня рак души.

No matter how many deaths that I die, I will never forget
No matter how many lives that I live, I will never regret

В этом городе все любят одиночество, а даже если и не любят, всё равно одиноки.

Жизнь уходила на то, чтобы на нее зарабатывать.

Я просыпаюсь каждое утро. Открываю глаза и думаю: вот, опять всё сначала.

Грубым дается радость,
Нежным дается печаль.
Мне ничего не надо,
Мне никого не жаль.

Жаль мне себя немного,
Жалко бездомных собак…

— Ты даже не попрощаешься?
— А мы и не прощаемся.

 На могильных плитах надо ставить эпитафию «Устал»,

Быть нелюбимым! Боже мой!
Какое счастье быть несчастным!
Идти под дождиком домой
С лицом потерянным и красным.

Какая мука, благодать
Сидеть с закушенной губою,
Раз десять на день умирать
И говорить с самим собою.

Какая жизнь — сходить с ума!
Как тень, по комнате шататься!
Какое счастье — ждать письма
По месяцам — и не дождаться.

Кто нам сказал, что мир у ног
Лежит в слезах, на всё согласен?
Он равнодушен и жесток.
Зато воистину прекрасен.

Мама была очень доброй. Она была замечательной: ходила на работу, следила за домом, ни с кем не ругалась, никому не причиняла неприятностей и была одинакова добра ко всем. Мама была моей гордостью. «Кен, испытывать горечь — это нормально. Добрым людям для счастья хватает и этого». Лучше страдать самому, чем причинять боль другим. Добрым людям для счастья хватает и этого — так она меня учила.

— Сильные всегда угнетают слабых, ведь именно так сильными и становятся.
— Возможно. А возможно, мы настолько к этому привыкли, что не видим других путей.

Думая лишь о тебе,
сел в автобус,
30 центов отдал за проезд,
попросил два билета,
но вдруг обнаружил,
что еду
один.

Алкоголь слегка горчит,
День прошел — и день убит.
Захудалый музыкант
На мосту
Моей жизни заиграл
Пустоту.

Я полагаю, что человеческое сознание — огромная ошибка эволюции. Мы стали копаться в себе, и часть природы оказалась от неё изолирована. Мы — создания, которых, по законам природы, быть не должно… Мы — существа, поглощенные иллюзией индивидуальности, этим придатком сенсорного опыта и чувств. Мы запрограммированы, что каждый человек — это личность. Но на самом деле мы никто… Лучшее, что мы можем сделать, как биологический вид, — противостоять программированию. Отказаться от размножения. Взяться за руки и вымереть. Однажды, в полночь, дружно, по-братски отказаться жить.

Ты обещала притворяться, что любишь меня, покуда я не умру, а вместо этого притворяешься, что я умер.

Восточный ветер. Фонарь и дождь. И прямо в сердце нож. Улица — дрожь натянутого провода, дрожь огромного овода. Со всех сторон, куда ни пойдешь, прямо в сердце — нож.

Он был тощим, облезлым, рыжим,
грязь помоек его покрывала.
Он скитался по ржавым крышам,
а ночами сидел в подвалах.
Он был старым и очень слабым,
а морозы порой жестоки.
У него замерзали лапы,
точно так же, как стынут ноги.
Но его никогда не грели,
не ласкали и не кормили.
Потому что его не жалели.
Потому что его не любили.
Потому что выпали зубы.
Потому что в ушах нарывы.
Почему некрасивых не любят?
Кто-то должен любить некрасивых.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ