Цитаты про театр

Мы подготовили для вас подборку лучших, по нашему мнению, цитат про театр. Среди поучительных и полезных жизненных высказываний, мы надеемся, вы найдете нужное.
 Видишь ли, театр — забавная вещь. У публики память

В опере эмоции сильнее, чем в жизни.

В странном мире мы живем… Актеры из кожи вон лезут, чтобы быть похожими на джентльменов, а джентльмены делают все возможное, чтобы выглядеть как актеры.

Весь мир — театр. Но труппа никуда не годится.

(Весь мир – театр. Но пьеса поставлена плохо.
Весь мир — сцена, но спектакль выходит скверный, ибо роли распределены из рук вон плохо.)

Когда стоит выбор между любовью и театром, помни, что любовь проходит, превращается в череду семейных забот и разочарований… А твой талант тем временем гаснет… А ведь когда любовь проходит, — театр остаётся с тобой навсегда!

Артисты театра (я подчёркиваю, именно театра) — они ведь фанатики. Они могут бесплатно, ночами, репетировать, ночевать – во имя чего?… Иллюзия, но они в это верят.

Дело в том, что это же не мюзиклы — то, что сейчас делают. Если на сцене артисты немного поют, немного танцуют и еще что-то говорят, то теперь это почему-то называется мюзиклом. Но вообще-то мюзикл — это немного другое. Прежде всего, он требует высочайшей профессиональной подготовки. Мюзикл — это вообще машина, в которой каждая шестерёнка должна быть очень хорошо соединена с другой. Стоит одной дать сбой — и летит всё сразу. Мюзикл — это минимум импровизации. На репетиции — пожалуйста, а на представлении — ни в коем случае. Я тоже очень люблю западные мюзиклы. Но мне в них больше интересна техническая часть — она, конечно, великолепна. Но провал «Чикаго» в нашей стране ещё раз доказал, что мы не можем просто копировать западные образцы. Всё-таки существует русский менталитет, русская культура, русская традиция, от которой мы не можем отказаться. Не можем просто надеть бейсболку и начать изображать негров из Гарлема. Мне кажется, причина неудачных попыток перенести западный мюзикл на российскую сцену в том, что кому-то показалось, будто бы театр и шоу-бизнес — это одно и то же. А это совершенно разные вещи. Я не говорю, что там, на Западе все плохо, что они все идиоты — конечно, это не так. Есть прекрасные фильмы, серьёзные спектакли. Хотя дело не в серьёзности или весёлости — дело во вкусе. В понимании происходящего вокруг тебя. Можно много обо всем этом рассуждать, но суть в том, что русская театральная традиция гораздо глубже. И я считаю, что в российском мюзикле нельзя невнимательно относиться к содержанию или к развитию характеров. Так устроен российский человек — у него своя культура, своя музыка.

В театре на постоянную должность может рассчитывать лишь один человек — ночной сторож.

В театре говорят: уважительная причина неявки актёра на спектакль — смерть. А мы живы, значит никаких изменений.

Театральная сцена — это то место, где решается судьба актера. Потому что в отличие от кино сцена требует от тебя все, что ты только способен дать.

В театре лицемерия — искренности места нет!

Есть два способа живо заинтересовать публику в театре: при помощи великого или правдивого. Великое захватывает массы, правдивое подкупает отдельных лиц.

Это просто профессия. Это публичная профессия, но человек может быть совершенно другим, противоположным тому, каким его себе представляют. И мне кажется, хороший актёр тот, который меньше играет в своей жизни, который остаётся самим собой. Но самим собой оставаться очень сложно и трудно, потому что мы живём в таком мире, когда мы все друг от друга зависим. А театр — это особое, так сказать, государство, своё государство.

Не будьте естественны, — говорил он актерам. — На сцене не место этому. Здесь всё — притворство. Но извольте казаться естественными.

Знаешь, почему я не пожалела, что бросила играть? И театр, и кино — всё это искусство. Прекрасный мир, которому можно посвятить жизнь. Но как бы ты ни старался, это фикция. Вот, что я увидела. Я хочу другого. Но ещё я поняла, что в этом мире нужно играть и постоянно кого-то обманывать.

Актеры не похожи не обычных людей. То есть именно что ПОХОЖИ, но на самом деле это, возможно, некий особенный подвид homo sapiens, обладающий своими специфическими повадками.

Играть роль не сложно. Оставаться собой — вот где искусство.

Театр начинается с вешалки.

Есть пьесы настолько слабые, что никак не могут сойти со сцены.

Мне плевать на 3D. Серьезно. Хотите объемных фигурок — идите в театр.

Не тех дверей не бывает. Весь мир — сцена.

Кого мы только не играли в своих коллективах. Лучше не вспоминать.

Спектакль прошел на «ура», а вот публика провалилась…

Весь мир — театр, мы все — актеры поневоле,
Всесильная Судьба распределяет роли,
И небеса следят за нашею игрой!

— Вы знаете, мне спектакль нравится.
— Вы серьезно?
— Нет, не всё одинаково хорошо. Не всё ровно. Но есть главное — стулья целы!

Под старость Арну жила в крайней бедности, но на все предложения вернуться на сцену отвечала: «Уж лучше я умру сголоду, чем со стыда».

Дорогие мои! Чтобы получить все это, мне нужно сыграть как минимум Чапаева!

Однажды, услышав сказанное себе вслед: «Великая старуха», Раневская резво (насколько возможно) обернулась и поправила говорившую:
– С первым согласна. Со вторым нет!
Чуть подумала и вздохнула:
– Впрочем, и с первым тоже… До величия мне еще играть и играть.

Каждый зритель приносит в театр свою собственную акустику.

В природе русского человека — работать на грани инфаркта. И в этом, по-моему, кроется одно из отличий русского театра от западного.

 Театр для меня не цель, а средство познания жизни

Пожар начался в театре за кулисами. Клоун вышел на сцену, чтобы предупредить зрителей об опасности. Они решили, что это шутка и начали аплодировать. Клоун с мольбой повторил предупреждение — в зале началась овация. Возможно и наш мир окончится так же: под аплодисменты зрителей, считающих, что это всего лишь шутка.

Если когда-то два человека на площади разложили коврик, и это уже считалось театром, то сегодня громадная сценическая инфраструктура сложилась, сложнейшие декорации, сценография. И все это ради того, чтобы в центре всего этого находился человек, сердце которого летело к сердцу того, кто сидит в зрительном зал.

Мы можем отдавать только то, что в нас есть, не больше, правда? А на сцене я уже не я, или, может быть, точнее, там сменяют друг друга разные «я». Наверно, в каждом из нас намешанно множество всяких «я», согласны? Для меня театр — это прежде всего разум, а уж потом чувство. Разум раскрепощает и оттачивает чувство. Надо ведь не просто плакать, или кричать, или смеяться, а так, чтобы зрители тебе поверили. Знаете, это чудесно. Мысленно представить себя совсем другим человеком, кем-то, кем я стала бы, сложись все по-другому. В этом весь секрет. Не превращаться в другую женщину, а вживаться в роль и судьбу, как будто моя героиня и есть я. И тогда она становится мною.

Смех зрителей для меня ничто; каждый дурак может рассмешить. Я хочу видеть сквозь этот смех слезы.

Я люблю сцену, на ней все гораздо правдивее, чем в жизни.

Наша актерская школа в отличие от западной — это школа сопереживания и перевоплощения. Искусство быть разным в каждой роли — сегодня одним, завтра — другим.

Разница между театром и кино такая же, как между фортепьяно и скрипкой. Почти невозможно одинаково хорошо играть на обоих этих инструментах.

Вам надо перестать смешивать две вещи — умение ценить и понимать роли, даже целые пьесы, и способность воплощать их в игре… Между актером и автором отношение примерно такое же, как между плотником или каменщиком и архитектором. Им не обязательно понимать.

… Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное оскорбление! В театр вхожу как в мусоропровод: фальшь, жестокость, лицемерие. Ни одного честного слова, ни одного честного глаза! Карьеризм, подлость, алчные старухи!

Слыхал я, иногда преступники в театре
Бывали под воздействием игры
Так глубоко потрясены, что тут же
Свои провозглашали злодеяния.

Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы. Ведь знаете, как будто бы Станиславский не рождался. Они удивляются, зачем я каждый раз играю по-новому.

Каково это — быть актёром? Возможно, больно. Проживать насквозь, невыразимо, невыносимо, многие жизни, расписывать изнанку собственного сердца чужими страстями, трагедиями, взлетать и падать, любить и умирать, и вновь вставать, унимать дрожь в руках, и снова начинать новую жизнь, снова плакать, сжимая в бессилии кулаки и смеяться над собой. Изредка приподнимая край маски, уже не для того, чтобы вспомнить своё собственное лицо, а лишь затем, чтобы сделать глоток свежего воздуха, не пропахшего гримом. Больно… Но в то же время — прекрасно. Обнажать чувства до предела, настоящие, живые чувства, куда более реальные бытовых кухонных переживаний, доводить их до апогея, задыхаясь от восторга бытия, захлёбываясь алчным огнём жадных, жаждущих глаз зрителя. И падая на колени, почти не существуя ни в одном из амплуа, почти крича от разрывающего тебя смерча жизни и смерти, судьбы и забвения, видеть, как с тобою вместе, замерев в унисон, в едином порыве умирает зал. Замолчавший, забывший сделать новый вдох зал, который любил вместе с тобой, вместе с тобой плакал и смеялся, который, не взирая на пасмурный вечер на улице, обшарпанные доски сцены, увидел то же, что и ты, что-то бесконечно большее, чем просто игру в жизнь. Саму жизнь. Настоящую. Прожитую честно, откровенно, полностью, до дна. Театр как любовь, как секс с самой желанной женщиной, однажды испытав на себе это таинство, этот акт бытия, ты уже не сможешь остаться прежним.

Театр… В этом что-то есть, что-то почти божественное. Внутри огромного мира люди построили мирок, который отражает окружающее точно так же, как капля воды вбирает в себя всю округу. Но всё же… в этот же мирок люди вобрали все те вещи, от которых всегда пытались бежать, — ненависть и страх, тиранию и жестокость. Люди истово желают избавиться от самих себя, однако все искусства, изобретенные людьми, только укрепляют стены этой темницы…

— Господи, Боже мой! Я всю жизнь… как я всю жизнь мечтал сыграть Обломова! Два акта на диване. И не вставать.
— А я глухонемого Герасима, без Муму, чтобы вообще текст не учить…

 Нет, он совсем не полоумный.
Из театра в театр не

Последний акт никогда не удается на сцене. Можно только удивляться, что, невзирая на такой печальный опыт, драматурги продолжают упорно добиваться, чтобы у их пьес был последний акт.

Кино выгоднее, чем театр. Поэтому кино разрослось, а театр в загоне, хотя в культурном отношении американский театр гораздо значительнее, чем кино.

Чувства, если разобраться, существуют либо в самой глубине человека, либо на поверхности. На среднем же уровне их только играют. Вот почему весь мир — сцена, почему театр не теряет своей популярности, почему он вообще существует, почему он похож на жизнь, а он похож на жизнь, хоть и является в то же время самым пошлым и откровенно условным из искусств.

– Нина Мамиконовна, ваше амплуа определилось сразу?
– А куда деваться? Характерная актриса, армянка, старуха… А на другое я и не рвалась. На героиню, безусловно, не тянула. В общем-то, мне все интересно, потому что это работа. В любом эпизоде я довожу свой образ – порой очень мучительно – до завершения, чтобы попасть в яблочко. В «Забавах Дон Жуана» у меня три роли, три выхода, и пришлось очень сильно помучиться, чтобы спектакль пошел легко. Зато как это интересно! Большие роли у меня тоже были, но чаще – в проходных спектаклях. То режиссура подводила, то пьесы попадались слабые. А в целом я свое место знаю, я актриса эпизода. Из этих эпизодов и сложилась вся моя театральная жизнь.

Натурализм в некоторых театрах необычайный! Даже запах портянок доносится со сцены. Только люди недостоверны.

Я была вчера в театре. Актеры играли так плохо, особенно Дездемона, что когда Отелло душил её, то публика очень долго аплодировала.

— Мне принесли такой смешной парик…
— А зачем вам парик? У вас вся жизнь прошла в гриме.

Фарс действительности зачастую можно передать на сцене лишь трагедией.

В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части.

Наша жизнь — это далеко не театр. Это сплошной цирк, и мы в роли главных клоунов. И каждый кривляется по-своему.

Когда зрители в прямом плане на тебя дышат – их не обманешь.

— Если бы вы были театральным режиссёром: какие три пьесы вы бы сегодня поставили и почему?
— … За «Пир во время чумы» я бы не взялся — это слишком великая вещь, чтобы её касаться дерзновенною рукой. Ну и всякий человек мечтает поставить «Гамлета», чего там говорить… Конечно, я бы мечтал это сделать, другое дело — я бы не рискнул!

Сценическое искусство подобно искусству портретиста: оно должно обрисовывать характеры.

В театре все возможно, это дом чудес.

 Давайте сходим в театр! Это же та самая пустая тра

За год без КВНа мы поняли, насколько сильно Театр Российской армии отличается от самой российской армии.

Спектакль подобен акту страстной любви, где ты — мужчина, а публика — женщина, которую надобно довести до экстаза. Не сумел — она останется неудовлетворённой и сбежит к более пылкому любовнику. Но коли преуспел, она пойдёт за тобою на край света.

Не бойтесь искушать судьбу, изобретая события жизни, превращая ее в театр утонченных удовольствий вместо того, чтобы томиться в ожидании.

Наверное, только в кино и на сцене можно все прощать.

Театральный критик — это человек, который ошарашивает драматурга, сообщая ему, что тот имел в виду.

Можно смонтировать фильм, можно что-то вырезать в передаче, при современной технике все можно. Единственно, чего нельзя, — это обмануть зрителя в театре.

Искусство требует жертв, но ими не должны стать зрители.

Конечно, театр — не осколок, не зеркало жизни… Всё-таки не зеркало. В буквальном смысле слова он не отражает действительности. Может быть, с большим правом его следует уподобить системе кривых зеркал, по-своему отражающих жизнь? Потому что он может показать то, чего нет на самом деле. Вернее, есть, конечно же есть, только по каким-то причинам сегодня, скажем так, это не отчетливо видно… В наши дни иной раз думаешь, что ни верности, ни любви, ни здравого смысла нет, есть только беспощадность, жестокость, животные инстинкты и больше ничего. Так вот театр в ответ на такие сомнения кричит: «Нет! Нет! Нет! Посмотрите внимательнее, есть и другое — только надо это видеть. Есть верность, только надо в это верить. Есть и любовь, только надо полюбить». Поэтому театр сегодня — это спасательный круг общества…

Все мы случайные прохожие, и судьбы наши переплетены, и каждый может посмотреть со стороны на другого человека и сказать: «Господи, это же моя жизнь!». Если он не увидит во мне себя, не поверит, что я играю на сцене его жизнь, — не надо играть в театре.

«Жизнь — театр», — Шекспир сказал,
«И все мы в нем актеры».
Ты игрой сердца пронзал,
Рождал восторг и споры.
За то, что ты с душой играл,
Народ тебя короновал.
И даже враг твердил порой,
Скрывая страх, что ты — король,
Что ты — король!

Виват, король, виват! Виват, король!
Покоя ты не знал.
Без пушек, без солдат своей игрой
Ты страны покорял.
Меня же покорил, что верным был,
Что был самим собой,
И не была игрой, пустой игрой
Твоя любовь.

— Я хочу быть примадонной, — прервала Эмму Миса. — Только мне бы хотелось сыграть печальную роль, чтобы можно было вскрикивать, рыдать и плакать.
— Тогда тебе надо играть в трагедии или драме, — пояснила Эмма. — И умереть в последнем акте.
— Вот именно! — воскликнула Миса. Щеки её пылали. Подумать только, стать совсем не той, кто ты есть на самом деле! Никто тогда больше не скажет: «Вот идет Миса», — а будут говорить: «Посмотри на эту трагическую даму в красном бархате… великую примадонну… Видно, она много страдала».

— Знаешь ли ты, Джонсон, что по книге Пэров, история моей семьи самая древняя в Королевстве? Мы участвовали в битвах при Креси, Босворде, при Азенкуре. Унаследовав графство, я был самым богатым из людей, когда-либо дышавших воздухом Англии. А последний вздох будет испускать беднейший… Никогда не влиял на законы и политику Англии, не поднял меча ни в одной из великих битв. Слова… Только слова станут моим единственным наследством. Лишь ты, смотря мои пьесы знал, что они мои. Слушая аплодисменты, одобрительные возгласы публики, я осознавал, что чествуют другого человека… И в этой какофонии звуков я ловил хлопки лишь двух ладоней… Твоих. Но так ни разу их и не услышал. Ты никогда не говорил мне, ни разу не сказал мне, что ты думаешь о моей работе.
— Я признаюсь, что Ваши слова – это самое удивительное, что когда-либо звучало на нашей сцене. На любой сцене. Во все времена. Вы – душа нашего века.

Когда находишься по ту сторону рампы, то есть в зале, то понимаешь: нельзя к своей роли, сколько бы лет ты её ни играл, относиться спустя рукава. Зритель не виноват, что у тебя от неё образовались «мозоли» на языке. Может быть, он первый раз в жизни пришел в театр, а потому ты не имеешь права портить ему праздник.

Кажется, я впервые задумался об актерском мастерстве в восемь лет, когда на утреннике играл жопу дракона. Дракон был длинный, и нас было двое — я и еще один парень. Ему достались голова и все родительские аплодисменты. А я сидел в жопе и думал: «Так вот что такое быть актером».


Весь мир — театр, но актёры паршиво подобраны.

В театр попадают раз и навсегда. Как под поезд.

Знаете, какая разница между игрой на сцене и игрой в кино? Играть — все равно что ходить по канату. На сцене канат натянут высоко-высоко. Брякнешься — так брякнешься по-настоящему. В кино канат лежит на полу.

Кладбище вдруг увиделось Марике старинным театром, где без конца играют одну и ту же пьесу, меняя лишь костюмы и прически.

Я люблю ходить в театр. Там меня никто не беспокоит. Меня там даже не всегда узнают.

Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.

Не страдай о театре. Ты бы всё равно не смогла всю жизнь говорить чужие слова…

Жюльет чувствовала себя по-настоящему живой только, когда играла. И неважно, что это роль в студенческой пьесе и в зале всего два человека. Она жила только на сцене. Только становясь кем-то другим, она была собой. Словно внутри неё была пустота, которую необходимо заполнить, и настоящей жизни для этого мало. Каждый раз, когда Жюльет пыталась это объяснить, она думала, что, наверное, в её потребности искать другую реальность есть что-то нездоровое.

Я не терплю театра, вижу в нем, в исторической перспективе, примитивную и подгнившую форму искусства, которая отзывает обрядами каменного века и всякой коммунальной чепухой, несмотря на индивидуальные инъекции гения, как, скажем, поэзия Шекспира или Вен Джонсона, которую, запершись у себя и не нуждаясь в актерах, читатель автоматически извлекает из драматургии.

Хочется, чтобы зритель с помощью спектакля, с помощью театра еще раз пережил смерть Пушкина, утрату. Когда переживаешь утрату человека со слезами на глазах — приближаешь его к себе. И Пушкин становится не запыленным томиком стихов, не «двойкой» по школьному сочинению, не памятником, а живым и близким человеком, за которого переживаешь.

Театр делает тебя скромнее, он спускает тебя с голливудских небес на конкретную небольшую сцену, где ты не красуешься, а вживую работаешь для зрителей.

В театре есть отдача, ты чувствуешь реакцию зала, постоянно проверяешь себя: правдиво ли играешь, достаточно ли ты откровенен со зрителем. Кино — это «тихий жанр», это общение актера и режиссера.

— А почему у них нет занавеса?
— Ищут.
— Что, ищут занавес?
— Не только занавес, они вообще в поиске.
— Ну вы знаете, по-моему, у них нет и декораций, хорошо мы прошли бесплатно, но тот, кто заплатил деньги…

… я лично люблю театр наиболее преданно и нежно. Никогда и ни от чего театр не умрет! Он был, есть и будет очагом культуры, наиболее манким для зрителя. Даже при полном расцвете кино и телевидения; так, во всяком случае, кажется мне. И пусть в этом очаге огонь не всегда будет пылать — в иные моменты он будет затухать, тлеть, стелиться понизу, чтобы потом вновь вспыхнуть ярким пламенем, — но гореть он будет всегда, он вечен, так же, как вечен интерес зрителя к встрече с живым актером сегодня, здесь, сейчас.

Когда я на сцене, я вижу всю публику. В молодости я думал, что надо пытаться пробить всех, но теперь понимаю, это ошибка. Того, кому жена сказала «пошли в театр, всё уплочено», никогда не пробить.


О, моя молодость, запах кулис!

– Храм искусства скоро превратится в политический бордель!
Завадский в ответ шипит:
– Думайте над тем, что говорите, Фаина Георгиевна!
Та неожиданно соглашается:
– Вы правы, это просто бордель, и ему даже превращаться не нужно.

Никогда больше для театра писать не буду. Для театра можно писать в Германии, в Швеции, даже в Испании, но не в России, где театральных авторов не уважают, лягают их копытами и не прощают им успеха и неуспеха.

Как бы плохо ни играли в этом сезоне, в следующем обязательно найдется кто-нибудь, кто сыграет еще хуже.

После очередного спектакля, уже в гримёрке, глядя на цветы, записки, письма, открытки, Раневская нередко замечала:
— Как много любви, а в аптеку сходить некому…

В театре небывалый по мощности бардак, даже стыдно на старости лет в нем фигурировать.

Театр потерял в моем лице ровно столько, сколько выиграло правосудие.

Кино – искусство монтажа. А вот в театре ты творец. Ты властелин. Театр – это магия!

Им надо все время заниматься, это как кучка песка: ты ее ладонями со всех сторон сгребаешь, а она опять расползается.

Слишком многие драматурги не понимают своей роли на сцене.

Я смотрю на полки и ужасаюсь: кого, кого мне придётся инсценировать завтра? Тургенева, Лескова, Брокгауза-Ефрона? Островского? Но последний, по счастью, сам себя инсценировал, очевидно, предвидя то, что случится со мною в 1929-1931 гг.

— Послушай, что вы с Молли делаете сегодня вечером?
— Мы идём в театр на премьеру балета «Леди Макбет». Ей нравятся парни в трико!

Вот он — тот самый момент, когда обычный парнишка влюбился в театр и во все, что с ним связано: огни рампы, занавес, даже запах. Ему было всего шесть лет, а его планы стать первой коалой в космосе рассыпались, как карточный домик. Одни говорили, что ему суждено вырасти в величайшего шоумена своего времени, другие называли его провидцем и новатором, третьи же утверждали, что он настолько же сумасшедший, насколько и упрямец. Но, поверьте, творить настоящие чудеса — не так-то просто. В любом случае, ни у кого не возникало сомнений, что имя Бастера Муна войдет в историю индустрии развлечений. Я в этом уверен, потому что я и есть тот самый Бастер.

Хорошие декорации для любителей – спасение. Сколько актёрских грехов прикрывается живописностью, которая легко придает всему спектаклю художественный оттенок! Недаром же так много актёрских и режиссёрских бездарностей усиленно прячутся на сцене за декорации, костюмы, красочные пятна, за стилизацию, кубизм, футуризм и другие «нэмы», с помощью которых стараются эпатировать неопытного и наивного зрителя.

Театр сильнее всего воздействует тогда, когда он делает нереальные вещи реальными. Тогда сцена становится перископом души, позволяющим заглянуть в действительность изнутри.

 Театр – царство кривых зеркал. В нем тысячи масок

Если кто-то говорит, что делает искусство, он либо врет, либо заблуждается. Делая наш спектакль, мы хотели сказать, что в театре наступает время черного квадрата. Сегодня нельзя ставить по-настоящему: нет адекватности восприятия. Перед тем как выйти на сцену, актеру нужно ответить на какие-то вопросы. Вот если актриса играет Нину Заречную, она должна объяснить, почему она произносит этот текст — ведь так сегодня не говорят, и почему она в таком странном платье. Если же она произносит этот текст в современном платье, то все это выглядит еще глупее… В общем, постпостмодернизм. Мартынов правильно сказал: сегодня уже невозможно исполнять музыку в консерватории. Недавно я был на концерте «Виртуозов Москвы» в питерской филармонии. Они играют симфонию Бетховена, а зал не готов. Люди не держат паузу, роняют номерки, хлопают между частями. Если бы Спиваков был честным, он бы сыграл в маленькой темной комнате на десять человек — и мы бы слушали, опустив головы. Все это не умаляет его талант, он, может, играл грандиозно, но эффекта нет. И так сейчас во всех областях искусства. Все, что можно сейчас сделать, это сыграть концерт о кризисе концерта.

В смокинг вштопорен,
побрит что надо.
По гранд по опере
гуляю франтом.
Смотрю
в антракте –
красавка на красавице.
размяк характер –
все мне
нравится.

Театр может сотворить с человеком чудо. Он вдруг начинает понимать те вещи, которых раньше не понимал… Искусство театра меняет характер.

Нет великих ролей. Просто одни роли немного длиннее других.

Если путём упражнений актёр мог получить дар перевоплощения, то естественно, что в каждом спектакле каждый из актёров должен вызвать у зрителя полную иллюзию. Играть все должны так, чтобы зритель забыл, что перед ним сцена…

Люблю театр — он реальнее жизни.

– Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей?
– Ну, это еще мягко сказано. Я вчера позвонила в кассу и спросила, когда начало представления.
– И что?
– Мне ответили: «А когда вам будет удобно?»

Театр наказует тысячи пороков, оставляемых судом без наказания, и рекомендует тысячи добродетелей, о которых умалчивает закон… Театр вытаскивает обман и ложь из их кривых лабиринтов и показывает дневному свету их ужасную наружность. Театр развёртывает перед нами разнообразную панораму человеческих страданий. Театр искусственно вводит нас в сферу чужих бедствий и за мгновенное страдание награждает нас сладостными слезами и роскошным приростом мужества и опыта… Всё то, что чувствует наша душа в виде смутных, неясных ощущений, театр преподносит нам в громких словах и ярких образах, сила которых поражает нас… Лишь в театре великие мастера мира сего слышат нечто редкое или, даже прямо для них, невозможное — Правду, и видят то, чего не видят кругом себя никогда, или встречают очень редко — Человека…

Когда общество не имеет идеалов — театр ему не нужен.

А ведь приятен вид толпы необозримой, когда она вокруг театра наводнит всю площадь, и бежит волной неудержимой, и в двери тесные и рвется и спешит.

Театр больше похож на настоящую жизнь: свои достижения вы выносите на сцену и показываете в течение двух-трёх часов. И больше это никогда не повторится. Я бы сравнил это с хождением по канату в ста футах над землёй и безо всякой страховки. А в кино канат лежит на полу…

Любовь хороша в книгах, в театре и кино, а жизнь — не театр. Здесь пьеса пишется сразу набело, репетиций не бывает: все по-настоящему! И суфлер из будки не выглядывает, подсказок не дает, что дальше говорить, как действовать. Самому надо принимать решения, быть и автором, и режиссером, и актером, и гримером.

— А что будет в конце спектакля?
— В конце будет хорошая заварушка. Ты что, никогда не бывал в театре?

Театр не отображающее зеркало, а — увеличительное стекло.

 Уйми в коленях дрожь, и на колени встанет зритель.

В России сейчас театр обуржуазился, «касса» владеет умами. Но ведь не только она должна быть критерием творческого успеха. Театр — это кафедра, с которой должны звучать важные вещи. По большому счету, актера, как жителя Европы, должны волновать даже такие процессы, как антиглобализм, терроризм, политика и прочее. Если мы будем замыкаться только на каких-то локальных, бытовых темах, то рано или поздно каждый из нас может оказаться на помойке собственных мыслей, и задаваться сакраментальным вопросом: когда и почему я стал таким никчемным. Вот над этим я и рассуждаю практически всё время — не специально, а фоном. Меня не покидает ощущение кризиса: впечатление такое, что уже все переиграл, что всё уже в моей жизни было. Откуда же взяться веселью?

Если вас убивают в четвертом акте, то нельзя выходить в первом уже с убитым видом.

…Поверьте, что настоящий актёр сумеет и в жизни сделать то, что показывает на сцене.

Зрители пытаются уснуть в полупустых кинотеатрах,
Пока Автор пишет пьесу в лицах, на завтра…
В антрактах, распределяя роли, пытаясь влиться
В нашу мирскую гармонию, марая желтые страницы
Предпочитая жизни её антоним — агонию…
Одно крыло серо и мы стонем… стонем… от боли,
Не можем не злиться… Но странно лишь только то,
Что мы все время хотим уснуть, но нам не спится…

Успех спектакля зависит от качества публики.

У каждого своя пьеса. Иногда удается посмотреть кусочек из чужой — но всегда только кусочек.

Уходя со сцены, не забудь выйти из образа.

У каждого человека под шляпой — свой театр, где развертываются драмы, часто более сложные, чем те, что даются в театрах.

Кино — это театр для бедных.

Актер должен играть в театре — только так он может расти и развиваться. Мне нравится мысль, что талант — это предрасположенность человека к труду, и я свято верю, что одной природы и способностей мало. То есть отношусь к категории людей, которые пытаются постоянно над собой работать. Не знаю, что такое актер только «для кино». Мне кажется, что любой киноактер легко или трудно может стать театральным артистом. Энергия зала и сцены помогает и заряжает на физическом уровне.

Если пьеса плоха, ее никакая игра не спасает.

Театр превращает толпу в народ…

Так бывает довольно часто: главную трудность представляет не главная роль.

Всего лишь за пару монет я могу вам устроить приватный просмотр сюжета «Насилье над сабинянками»… вернее, над сабинянкой… вернее, над Альфредом. А за восемь вы и сами можете поучаствовать.

 То ли люди ходят в театр потому, что кашляют, то л

— Театр — это обман, — печально сказал Паклус.
— Нет, что вы! Театр — это мечта. Это иллюзия. Это обоюдное волшебство доверия!

Он ей очень нравился. Она позвонила ему и сказала, что у неё есть два билета в театр. Билеты сейчас дорогие.
Он пошёл с ней. У театра она сказала, что пошутила, что нет у неё никаких билетов. Он честно сказал: «Вас сейчас оставить или проводить куда?» Она сказала: «Оставьте сейчас». И он ушёл. А билеты у неё, конечно, были…

Что общего между театром и тюрьмой? Никогда не знаешь, с кем будешь сидеть.

Кино — это полная противоположность театру. Фильмы надо смотреть сразу, как только они выходят на экран, потому что потом можно только разочароваться, тогда как на спектакли лучше идти как можно позже, ни в коем случае не в начале ( генеральные — это кошмар, актеры играют хуже обычного, им надо дать время «обкатать» спектакль, а автору — время поправить пару реплик в случае чего). Кино потребляется мгновенно, театру же надо отстояться, как вину. Кино — свежий скоропортящийся продукт, а театр — это блюдо, которое лучше есть остывшим. Надо смотреть новые фильмы и старые спектакли.

Весь мир — театр, а театр — это величайшее, многообразное развлечение!

Сколько бы театру ни предрекали скорую смерть — это неправда! И именно потому, что связь между артистами на сцене и зрителями в зале — великая вещь! Живое соучастие, сопереживание, когда зрители подпитывают энергией и друг друга, и актера.

Сцена всегда должна быть современна залу, именно в зале лежит решение всех проблем, от философских и психологических до жанра спектакля.

В жизни нет сюжетов, в ней все смешано — глубокое с мелким, великое с ничтожным, трагическое со смешным.

Даже в театре после драмы дают что-нибудь веселое… а в жизни это еще более необходимо…

Есть место, где уродство обретает грацию, где отвратительное может стать прекрасным, где и наглость не порицается, а воспевается, и это место — театр.

Булгаков так описывал жене свои мучения по поводу постановки «Мольера» у Станиславского:
— Представь себе, что на твоих глазах Сереже (сыну Елены от предыдущего брака) начинают щипцами уши завивать и уверяют, что это так и надо, что чеховской дочке тоже завивали, и что ты это полюбить должна.

– Уйду в ТЮЗ зайчиков играть…
– Фаина, какой из тебя зайчик?
Со вздохом:
– Значит, толстую, разожравшуюся слониху.

Сниматься в кино после игры в театре – восемь раз в неделю играя Вальмона – отдых и удовольствие.

— Я хочу быть нормальным человеком среди нормальных людей. Хватит и того, что у меня профессия ненормальная.
— Зачем же вы тогда поступали в театр?
— В театр не поступают, Верочка. В него попадают, как в тюрьму. Или под колеса поезда.

Все так же сыро, туманы крепки,
И загорается ночь огнем,
Изображают деревьев ветки
Теней театр мне за окном.

То страсть и бурю, то тихий омут,
То незатейливый танец звезд,
И в знаках видится по-другому
Венец исконных метаморфоз.

Я недавно был в театре, и вы замечали, что в театр ходят в основном самые кашляющие люди в стране? Как не придешь, там постоянно бронхиальный фестиваль и торжество астмы.

Как-то очень странно мы поиграли в жизнь.
Бурные овации, занавес, антракт…
Смена декорации:
Осень… третий акт.

Вы хотите узнать мое мнение о пьесе, когда я не знаю даже имени автора?

Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия.

Крылов слушал оперу, а его соседом оказался какой-то меломан, забывший, что в театре он не один (притопывал в такт музыке, подпевал певцам — одним словом, мешал слушать).
— Безобразие! — сказал довольно громко Крылов.
— Это относится ко мне? — оживился сосед.
— Ну как вы могли такое подумать, — ответил ему Крылов. — Это относится к тому господину на сцене, который мешает мне слушать вас.

Я думаю, что до тех пор, пока у зрителей сегодняшней России будет потребность, согласно рецепту, выписанному Александром Сергеевичем Пушкиным, — «над вымыслом слезами обольюсь»… Вот до той поры будет жив театр.

Как заполнить полупустой зал перед спектаклем? Просто пересадить туда со сцены половину актеров.

Знаешь, однажды на учениях случилось время, и нас, кадетов, повели в театр. Пьеса была очень интересная. Мы на начало опоздали, но вроде уже стали понимать, в чем тут дело, тут нас подняли, построили и отправили обратно в лагерь.
Это ведь специально сделали. Умные были люди, очень умные. Приучали нас к тому, что не на всякую пьесу попадешь вовремя и не каждую досмотришь до конца. Что в театре, что в жизни.

Я считаю, что играть роль — значит, как можно дальше уйти от самого себя. Взять отпуск от своей собственной личности. Стать другим, войти в кожу другого человека.

Театр — это не кино, не эстрада, не телевидение. Театр — это не рассказ о любви, это она сама — любовь. И значит, вас двое: ты и зритель.

Я думаю, что основная разница между телевидением и сценой заключается в получаемом зрительском отклике. И это относится не только к актеру, как к одной из сторон аудитории, в театре у вас появляется шанс получить двустороннюю реакцию, когда актер и публика одновременно испытывают схожие эмоции. На телевидении вам зачастую приходится месяцами ждать реакции зрителей, в то время как в театре это происходит немедленно.

Актёр должен быть театральным. Его чувства и их выражение должны быть сильнее, чем чувства и их выражение у зрителя, для того чтобы достичь желаемого воздействия на зрителя. Чтобы театр мог воздействовать на жизнь, он должен быть сильнее, интенсивнее повседневной жизни. Таков закон тяготения. При стрельбе нужно целиться выше цели.

Никакой демократии в театре!

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ