Цитаты про живопись, картины

Мы подготовили для вас подборку лучших, по нашему мнению, цитат про живопись, картины. Среди поучительных и полезных жизненных высказываний, мы надеемся, вы найдете нужное.

Старайтесь забыть о том, что вы видите перед собой, о дереве, доме, о поле, о чём угодно. Просто думайте, что в этом месте маленький синий квадрат, там продолговатая розовая фигуры, и продолжайте до тех пор, пока у вас не возникнет наивного впечатления от картины, которая находится перед вашими глазами.

Помните, выражение «видеть – значит верить» ставит телегу впереди лошади. Произведение искусства – конкретный артефакт веры и ожидания, воплощение мира, который в противном случае являл бы собой плёнку бессмысленного сознания, растянутую над бездной загадочности. А кроме того, если вы не верите тому, что видите, кто поверит вашим творениям?

 Когда художник рисует картину, ему кажется, будто

Правдоподобие масляной живописи заставляет зрителя поверить в то, что он находится очень близко к изображенным на переднем плане картины предметам (буквально может дотронуться до них). Если же там изображен человек, то такая близость подразумевает определенную степень интимности.

Однако официальный портрет призван, напротив, подчеркивать наличие дистанции. Именно поэтому (а не по причине недостатка мастерства у художника) человек на среднестатистическом портрете, написанном в рамках традиции, выглядел таким скованным и неподвижным. Эта искусственность коренится в самих требованиях к изображению: объект должен быть одновременно увиден и вблизи, и издалека. Можно провести аналогию с образцами, рассматриваемыми под микроскопом. Вот они перед нами, мы можем изучать их, но нельзя представить, чтобы они аналогичным образом рассматривали нас.

Что такое хорошо подобранная коллекция картин, как не стены, увешанные мыслями?

Сначала искал холст… Необычный холст.
И надо было найти нож. Не тот, которым режут хлеб. Нужен был острый как бритва.
Так что я в конце-концов взял бритву. А потом… Осторожно срезал кожу.
Выпивка помогла унять дрожь в руке.

Возле «Сикстинской мадонны» Рафаэля стояло много людей – смотрели, о чем-то говорили… И неожиданно громко, как бы рассекая толпу, чей-то голос возмутился:
— Нет, я вот одного не могу понять. Стоят вокруг, полно народу. А что толпятся?… Ну что в ней особенного?! Босиком, растрепанная…
– Молодой человек, – прервала монолог Раневская, – эта дама так долго пленяла лучшие умы человечества, что она вполне может выбирать сама, кому ей нравиться, а кому – нет.

Я ничего не имею против беспредметной живописи, лишь бы был виден субъект художника.

Если бы правда была одна, ты бы не смог нарисовать сотню полотен на одну и ту же тему.

… Правду говорят, что каждая великая картина — на самом деле автопортрет.

Кто чувствует живопись, тот меньше видит предмет, кто видит предмет, тот меньше чувствует живописное.

Оригинальные полотна молчаливы и неподвижны. Этим не может похвастаться информация. Даже репродукция, висящая на стене, несравнима в этом отношении с оригиналом, в котором тишина и покой пронизывают сам материал, краску, позволяющую проследить непосредственно за движениями художника. И таким образом сокращается временная дистанция между созданием картины и нашим разглядыванием ее. В этом специфическом смысле все картины абсолютно современны. Отсюда – непосредственность их свидетельствования. Исторический момент в буквальном смысле стоит перед нашими глазами.

Только поэты способны говорить о живописи. Они ведь самовыражаются, как и художники.

Жизнь всех великих художников, если посмотреть их биографии, – это каждодневный, адски тяжёлый, но добровольный труд. Усовершенствование своего мастерства, качественный рост над собой, от работы к работе, ответственность перед собой и людьми. Творческий человек, в том числе и живописец, должен быть по натуре самоедом. Если он превратился в «нарцисса» и уже не видит своих недостатков, доволен всем, что делает, то сначала он застопорится на месте, а потом полетит вниз. Если нет недостатков, значит не над чем работать.

Увы, но в наше время нет современных Гауди, способных посвятить идее всё своё время и все свои личные сбережения.

 Любовь к жизни, радость и бодрость, любовь к своем

Каждый акт творения — изначально — акт разрушения.

Они мёртвые… Вообще все фотографии. Когда рисуешь что-нибудь, оно живет. А когда фотографируешь, умирает.

И окном распахнулся мой чёрный квадрат
Белый круг как поляна цветами зарос
На столе моём кисти и краски лежат
И натянут на раму нетронутый холст…

Академия слишком обширна и общедоступна. Когда ни придешь, встречаешь там столько людей, что не видишь картин, или столько картин, что не удается людей посмотреть. Первое очень неприятно, второе еще хуже.

Внешность в картине не имеет сама по себе никакой цены и должна всецело зависеть от идеи.

Художники
живут с обнажённым сердцем,
чувствительной кожей
и открытой душой.
Весь мир с его сложностью
до гигагерца
Они ощущают и в гнев, и в покой.

Они видят всю красоту даже в мраке,
Наощупь готовы пройти этот путь,
Ведь сердце поможет справляться со страхом,
Так часто желающим нас обмануть.

В них сила и хрупкость слиты воедино.
Искусство — их слабость и громкая мощь.

Храните людей бесконечно ранимых:
Их так просто ударить — им так трудно помочь…

Рубенс, море забвенья, бродилище плоти,
Лени сад, где в безлюбых сплетениях тел,
Как воде в половодье, как бурям в полёте,
Буйству жизни никем не поставлен предел.

Леонардо да Винчи — в бескрайности зыбкой
Морок тусклых зеркал, где, сквозь дымку видны,
Серафимы загадочной манят улыбкой
В царство сосен, во льды небывалой страны.

Рембрандт, скорбная, полная стонов больница,
Чёрный крест, почернелые стены и свод,
И внезапным лучом освещённые лица
Тех, кто молится небу среди нечистот…

Цены на живопись сегодня просто безумны. Наверное, в нее вкладывают прибыль от торговли наркотиками. Эти деньги ведь не лежат в картонных коробках в Колумбии, их инвестируют.

Кисть в моей руке движется подобно смычку скрипки к совершенному моему удовольствию.

А ведь сложно, наверное, разрисовывать купола потолков так, чтобы снизу изображение выглядело правильным и соразмерным. Линии должны быть нарочито искажены. Картина должна стать фальшивой и несоразмерной, чтобы издали напоминать правду…

– Я помню, мой отец, он был молочником, поэтому жил скромно, но на каждое Рождество он делал мне большой подарок. И один раз подарил мне шикарный набор красок. Я просто сошла с ума, я раскрашивала всё подряд… Даже покрасила кошку. Это было лучшее Рождество в моей жизни. А у вас?
– Похоже…
– Моя мама, она, обычно, расставляла мои картины на холодильнике, некоторые даже ставила в рамочку. Она очень гордилась мной, хотела, чтобы я поверила, что когда-нибудь стану великим художником.
– Ещё не всё потеряно.
– Это были мечты. Сейчас я должна думать о Зои…
– Вы сильная, вы знаете об этом?
– У меня нет выбора.

Пол. Прогнившие Доски. Меня тошнит недавним ужином, и внезапно я понимаю, что именно так изобрели импрессионизм. Когда играешь в гения, главное — заиграться. Играть и не верить никому.

Рисование — метафора контроля. Я выбираю всё — холст, цвета… Будучи ребенком, я плохо понимал мир и свое в нем место, но рисование научило меня, что своих целей можно достигать обыкновенной силой воли. То же и в жизни: можно просто не давать никому встать у тебя на пути.

Пикассо — знатный мастер деформативного искусства перевоплощения.


Пейзаж печален всегда, когда печален человек.

Даже в беде вы счастливее других… Другим приходится таить в себе запретные чувства, пока они в самом деле не сокрушат стен разума. Вы же, дон Франсиско, можете изобразить их, можете очистить тело и душу от всякой скверны, перенося свои сомнения на полотно.

Я ученик Леонардо да Винчи, который писал: «Всматривайтесь в сырые пятна на стенах, трещины и прочее — там вы увидите фантастический мир, который не приходит вам в голову».

Увидев работы Пиросмани, я поверил Анри Руссо.

— Какая занятная репродукция «Джоконды».
— Да что вы, Людмила Прокофьевна. Это же не репродукция, это наша вычислительная машина, Баровских запрограммировал.

Затем его мысли перенеслись в музей, к живописи,… к редкостной поволоке на личиках персиковых женщин Ренуара под сенью лета.

Живописцы должны бросить сюжет и вещи, если хотят быть чистыми живописцами.

Одни способны написать даже грязь на дороге, но разве в том реализм?

Все картины в искусстве идут сзади творческих форм утилитарного порядка.

Живопись — глубочайшая ложь.

Только в природе можно найти красоту, которая является великим объектом живописи; там-то и надо ее искать и нигде более.

Временами я воспринимал себя как некую элитную проститутку от живописи.

Современная живопись – она как фокус: много амбиций и сплошной обман.

На белом холсте обыденности мы рисуем мечту кистями поступков, окуная их в глубины разума. Лишь используя ту палитру, что подсказала нам сама природа, мы нарисуем прекрасную картину своей жизни!

Красный – Кротость
Оранжевый – Осознание
Желтый – Жизнерадостность
Зеленый – Заботливость
Голубой – Гармоничность
Синий – Сострадание
Фиолетовый – Фееричность

Любимейшими и главнейшими элементами моей живописи были следующие восемь: 1) архитектура, за ее определенность, контрастность, четкость и конструктивность; 2) снег, за его исключительную чистоту и чувствительность ко всем световым воздействиям; 3) небо, за представляемый им максимальный простор к движениям кисти и комбинации динамики пятен; 4) свет, за свойственные ему чародейственные силы; 5) пространство, за его способность к преображению, обобщению и поглощению всего осязаемого, за его приведение к одному знаменателю всего видимого; 6) движение, за сообщаемый им живой нерв, за его органическую связь с движением всей стихии; 7) солнце, как неизменный патрон живописи, как источник света и красок, и по существу, почти единственная тема живописца; 8) тело, как самый чувственный и тонкий материал, как символ самой живописной пластики, живописной чувственности.

Я совершенно нормален. А ненормален тот, кто не понимает моей живописи, тот, кто не любит Веласкеса, тот, кому не интересно, который час на моих растёкшихся циферблатах — они ведь показывают точное время.

Живопись стала его притягивать раннее всех иных искусств. Лишь много позднее он попробовал выразить себя при помощи стихов и ядов.

Старым мастерам никак не удавалось денационализироваться. Художники итальянцы писали итальянских мадонн, голландцы — голландских, мадонны французских живописцев были француженками, — никто из них ни разу не вложил в лицо девы Марии того не поддающегося описанию «нечто», по которому можно узнать еврейку, где бы вы ее ни встретили — в Нью-Йорке, в Константинополе, в Париже, в Иерусалиме или в Марокко.

В эпоху репродуцируемости образов значение живописного произведения уже не закреплено за ним самим; его значение становится передаваемым: то есть оно становится своего рода информацией, и, как любая информация, оно либо используется, либо игнорируется; информация не обладает никакой особенной властью сама по себе. Когда картина используется, ее значение либо модифицируется, либо полностью изменяется. Нужно отчетливо осознавать, к чему именно это приводит. Речь не о том, что репродукция неспособна верно воспроизвести определенные аспекты оригинала; репродукция делает возможным (и даже неизбежным) то, что образ будет использоваться для самых разных целей, и копия, в отличие от оригинала, сможет приспособиться к ним всем.

– Что думаешь о моей картине?
– Молодец, пять… пять лет твоей учебы оплачены зря.

Больше батальных картин писать не буду — баста! Я слишком близко к сердцу принимаю то, что пишу, выплакиваю (буквально) горе каждого раненого и убитого.

Самому дерзкому таланту в области живописи требуется меньше времени для всеобщего признания, чем писателю такого же размаха. Максимум тридцать – сорок лет – и самый яростный революционер-художник усваивается потребителем; писателю для этого нужны порой столетия.

Идея мастерства, стоящего за утрированным качеством, останется неизменной на протяжении всей истории масляной живописи.

В более ранней традиции произведения искусства прославляли богатство. Но тогда богатство было символом установленного социального и божественного порядка.

Масляная живопись прославляет богатство нового толка – динамическое, находящее себе оправдание исключительно в высшей власти денег, то есть в их покупательной способности. Следовательно, живопись должна была найти способ продемонстрировать, как вожделенно все то, что можно купить за деньги. А визуальная желанность того, что может быть куплено, заключается в его осязаемости, в том, как оно ответит на прикосновение, на руку хозяина.

Живопись сильнее меня, она мне всё диктует. Моя рука, держащая кисть, подчиняется не моему разуму, а чему-то другому, над чем я не властен. Вот, посмотри, это женщина. Это ты в длинном черном платье. Но, похоже, ты превращаешься в букет цветов или в куст сирени — это так загадочно.

— Господа, вы же серость! Вы же серость, господа! Я же хотел красиво. Я же как Пабло. Ренуар!
— Пабло и есть!

… я вдруг вспомнил одну из причин, по которым я ушёл из живописи. Потом оказалось, что она главная. Вот она.
Картина делается в одном экземпляре. Поэтому хорошую картину продавать жалко, а плохую стыдно. Вот и все.
С картиной, которую ты считаешь хорошей, расставаться непереносимо. Это разлука. Никакая копия или там авторское повторение — не выход, это всё ерунда. Копия — это результат, а картина — это еще накопление результата, путь к нему. И картина нужна тебе, чтобы всегда была под рукой для дальнейшего твоего развития. Как расстанешься? А художник кормится продажей подлинников. Халтурить? Стыдно как-то. Двойная бухгалтерия? Для других и для себя? Она рано или поздно скажется, и тогда… гоголевский рассказ «Портрет», выполненный при прямой консультации великого Иванова. Как же быть? Я этого не знал.

… я понял, для чего на самом деле нужно искусство, по крайней мере, в некоторой степени. Оно приносит кому-то, отдельному человеку, удовольствие. Ты можешь создать что-то, что кому-то другому понравится настолько, что этот человек будет подавлен или счастлив из-за этой чертовой штуковины, которую ты создал! Я понял, что продать рисунок не значит сделать деньги, а убедиться, что он будет в доме того человека, которому он действительно нравится; человека, которому будет плохо, если этого рисунка у него не будет.

Научить живописи невозможно. Её можно только открыть.

Художник должен рисовать не то, что он видит, а то, что будет видно.

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой предметы
Переносить на полотно.

Масляная живопись сделала с видимым миром то, что капитал сделал с социальными отношениями. Все оказалось сведено к соизмеримости вещей. Все стало подлежать обмену, потому что все стало предметом потребления. Вся реальность была механически измерена исходя из ее материальной природы. Душа – благодаря картезианской системе – сохранилась как отдельная категория. Масляная живопись могла что-то говорить душе – при посредстве того, к чему она отсылала, но никак не тем, как она это изображала. Масляная живопись выражала идею полной овнешненности.

Художником меня сделал Ленинград, с его громадами стройных домов, его Дворцовая площадь, его Нева, мосты, ветер… Эрмитаж — мерцание будто бы свечей, отражённое в паркете, тёмные прорывы картин в золочёных рамах… Сколько помню себя — рисовал. Первое мое впечатление в сознательной жизни — кусок синего неба с ослепительно белой пеной облаков, дорога, тонущая в поле ромашек, и таинственный лес вдали. С этого мига словно кто-то включил меня, сказав: «Живи!»

Сортирную живопись теснят инсталляции.

Художник не смиряется перед несчастиями. Он черпает в них новую силу. Под пытками он рождает новые шедевры.

Художник-любитель — это человек, вынужденный где-то работать, чтобы иметь возможность писать картины. А профессиональный художник — это человек, который имеет возможность писать картины, потому что у него есть работающая жена.

Если видишь, на картине
Нарисована река,
Или ель и белый иней,
Или сад и облака,
Или снежная равнина.
Или поле и шалаш.
Обязательно картина
Называется пейзаж.

Когда в руках кисть, ему достаточно подумать о Нине — и его полотна наполняются будущим.

Мало-помалу жестокая реальность вторглась в наш идиллический мир. Искусство открывает свои двери лишь избранным. Очень немногие из нас нашли работу, связанную с рисованием. Можно пойти работать учителем рисования, чтобы сохранить лицо, но шанс найти работу был слишком мал, а лист ожидания — чересчур длинный.

– Настоящий роман, правда? – сказала сентиментальная мисс Уэзерби. – Он такой красивый!
– Но распущенный, – бросила мисс Хартнелл. – А чего еще ждать? Художник! Париж! Натурщицы! И… и всякое такое!
– Писал ее в купальном костюме, – заметила миссис Прайс Ридли. – Такая распущенность.
– Он и мой портрет пишет, – сказала Гризельда.
– Но ведь не в купальном костюме, душечка, – сказала мисс Марпл.
– Вы совершенно правы… зачем он вообще нужен… – заявила Гризельда.
– Шалунья! – сказала мисс Хартнелл, у которой хватило чувства юмора, чтобы понять шутку. Остальные дамы были слегка шокированы.

— Любите пейзажи?
— В общем, да. С ними меньше возни, чем с портретами. Дерево не пожалуется, что его плохо нарисовали.

— Рисуйте, красьте, делайте, что хотите.
— Но что нам рисовать, сэр? На столе ничего нет.
— На этом столе? Этот стол слишком тесен, мой друг. Слишком тесен для вашего прекрасного воображения! Загляните в свои мысли, найдите прекрасную картину, достаньте оттуда образ. И выплесните его на бумагу!

Оживление полотна — одна из величайших трудностей живописи. Наделить произведение искусства жизнью — в этом, безусловно, одна из необходимейших задач истинного художника.

Живопись является гвоздём, на который я прикрепляю свои идеи.

Живопись — искусство, на которое можно смотреть; скульптура — искусство, вокруг которого можно обойти; архитектура — искусство, сквозь которое можно пройти.

Художнику дан дар для того, чтобы дать в жизнь свою долю творчества и увеличить бег гибкой жизни.

Художники — самые бедствующие, самые негодующие и самые терзаемые из всех людей, ибо они видят, как с каждым днем все более низким становится падение предмета их обожания, и они бессильны поднять его на прежнюю высоту.

Живопись нельзя нюхать.

Никто не в силах изобразить то, чего не познал сам, думал Фольк. Живопись — также, как и фотография, влюблённость или просто задушевный разговор, — напоминает те пустые комнаты в разбомбленных отелях, разорённые, с выбитыми стёклами, где единственное украшение — пара-другая нехитрых предметов, которые достаёшь из собственного рюкзака.

Это самая знаменитая картина Яна Вермеера Дельфтского. Она популярна не в последнюю очередь благодаря бестселлеру американки Трейси Шевалье и его экранизации, где Вермеера играл Колин Ферт, а его модель (служанку, которая в душе сама художница) — Скарлетт Йоханссон. Но грубоватая, твердо стоящая на земле Йоханссон даже внешне не очень похожа на девушку с жемчужной сережкой. И вообще героиня вермееровского полотна — не служанка и не подруга, а дочь. Только в портрет собственного ребенка можно вложить такую нежность, такую жалость и такую тревогу.

Пишу молча. Мне необходимо почувствовать внутреннюю музыку души того человека, портрет которого я пишу. Идеальная обстановка — если при этом звучит классическая музыка: она создает настроение. Каждый портрет — экзамен для меня, я не имею права писать его безразлично. Каждый человек — Вселенная, каждый необычайно интересен: и строитель, и космонавт, и знаменитая киноактриса, и вьетнамская ополченка, и шахтер, и студент, работающий на БАМе… Нарисовать человека вовсе не означает нарисовать комплимент ему, нет, только сказать правду! И он должен быть похож, иначе это не портрет. Портрет — документ человеческого духа, реальная форма гуманизма.

На среднестатистической европейской картине, изображающей обнаженную модель, никогда нельзя увидеть ее главного героя. Главный герой – зритель, стоящий перед картиной, и предполагается, что он мужчина. Все обращено к нему. Все должно выглядеть результатом его присутствия. Это для него фигуры на картине обрели свою наготу. Но он, по определению, посторонний, и вся его одежда на нем.

В мире у меня
Ничего нет своего –
Только, может быть,
Эти горы и моря,
Что в картину перенёс…

Вся живопись — слабое подражание природе.

… но, если говорить с глазу на глаз, Художниками рождаются. Это дело в твоем мышлении; в том, как ты разглядел в стволе яблони — горгулий… как разложил ничем не приметную историю зажравшимся донаторам; смена взглядов, отрицание, ведущее к вере, — от мозга до тазобедренных костей. Это когда твои постоянные сопоставления врастают в нервный тик. И если тебе нужно лето, чтобы бежать по полю реактивным самолетом, а зимний вечер — для дневника и сигареты, мысли вслух — уже не идиотизм, а любовь — культовый брелок на твоих ключах, то ты Художник. И единственное, что тебе осталось, — научиться рисовать. Хотя это все можно опровергнуть или вовсе не читать.

Художник должен создавать прекрасные произведения искусства, не внося в них ничего из своей личной жизни.

Полностью картина называлась «Стрелки роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Ройтенбурха». Картина отличалась необычайной четкостью цветов и композиции и изображала солдат, которые под началом своего живописно одетого командира готовились заступить в караул.
— Трудно поверить, что Рембрандт за эту картину сполна огреб неприятностей, — проговорил Джеф.
— Почему? Она потрясающая!
— Его патрону, вот этому капитану на полотне, не понравилось, что художник уделил такое большое внимание другим фигурам.

Глядя на картины, ты словно попадаешь в сказку. Одна правда и никакой логики.

— Они немые, — сказал.
— Простите?
— Картины не нравятся мне потому, что они немые. Они как люди, которые шевелят губами, но голоса нет. Голос нужно додумывать. Мне не нравится делать это усилие.

Творенье может пережить творца:
Творец уйдет, природой побежденный,
Однако образ, им запечатленный,
Веками будет согревать сердца.

Художники уж так созданы, что если даже критика устраивает для них настоящее ложе из роз, то их всё-таки заставляет страдать малейшая складочка, образуемая каким-либо лепестком.

— Знаете, что меня больше всего удивляет? Судьба окрасила вашу жизнь в холодные, можно сказать, мрачные тона. А ваши картины, наоборот, до краев заполнены солнцем и радостью…
– Это потому, что краски для своих картин я выбирал сам.

К черту правила… рисуй то, что тебе нравится.

Художнику свойственно видеть тайны природы.

Художник должен быть всегда свободен, даже если его идеи оскорбляют.

Живопись обращается только к глазам… Скульптура существует и для слепых, и для зрячих.

Как это ни странно, но когда все пройдет, вы вдруг чувствуете себя необычайно чистым, имматериальным. Вы как бестелесный дух, и кажется, вот-вот коснетесь красоты, словно красота осязаема. Вам чудится, что вы слились с ветерком, с деревьями, на которых набухли почки, с радужными водами реки. Вы как бог. А можете вы объяснить — почему?

Рисую свой мир.
Кисть волшебства сверкает.
Укрощаю свой мир.
Ветер, моря и пламя!

Если видишь на картине
Чашку кофе на столе,
Или морс в большом графине,
Или розу в хрустале,
Или бронзовую вазу,
Или грушу, или торт,
Или все предметы сразу,
Знай, что это натюрморт

— Не устал? Ты всё время стоишь. Ты стоишь уже девять часов.
— Когда я работаю, я оставляю тело за дверью, как мусульмане оставляют свою обувь перед входом в мечеть.

Прошлое отретушировано и всегда выглядит лучше настоящего, погрязшего в суете. Но большая часть сегодняшнего искусства обязательно исчезнет. Останутся лишь сливки. Так оно и должно быть, иначе мы бы уже по уши погрязли в мусоре.

Картина, которую хвалят больше, чем десять процентов публики, подлежит сожжению.

Вы скажете, что не разумен.
Мой довод, но сдается мне,
что тот, кто наяву рисует,
порой рисует и во сне.

Вся эта маленькая повесть –
попытка догадаться, как
вершит Художник тяжкий поиск
и что живет в его зрачках.

Менестрель, слагающий песню о великой битве по рассказам очевидцев, подобен живописцу, рисующему море с утиного пруда за окном. Для тех, кто только пруд и видел, оно, может, и сойдет. Но те, кто завтра будут штурмовать стены, высекать искры из мечей, натягивать луки и подставлять щиты стрелам, проливая свою и чужую кровь, выставят меня на посмешище. И будут совершенно правы.

Художник будет рисовать,
Пытаться вновь создать шедевры!
Лишь для того, чтоб в мире стать
Хоть одиноким, все же первым!

Не всегда хорошо то, что красиво. И это я говорю для тех живописцев, которые так влюблены в красоту красок, что с большим сожалением придают им самые слабые и почти неощутимые тени, недооценивая их рельефности. В этой ошибке они подобны тем, кто употребляет красивые, но ничего не говорящие слова.

 Мы пишем всё, что видим. Техника — это всё! Без те

Жаль, что я не сохранил рисунок — к утру бы он стоил миллионы.

Картины – это маленькая жизнь. Через них можно передать свои эмоции, выразить чувства и донести некий помысел.

В нашей жизни есть одна-единственная краска, как и на палитре художника, придающая смысл жизни и искусству. Это краска любви.

Интуитивное, мне кажется, должно выявиться там, где формы бессознательны и без ответа.

— Очень красивые.
— Так откровенно льстите.
— Ваши рисунки и правда хороши, раз даже мне они понравились. В смысле, у вас достаточно миленько вышла даже эта мерзейшая погань.
— Погань? Кто погань!? А что это значит?..
— Что мы вредители.
— Оу! Вредители!? Кто вредитель!? А это, что значит?
— Ну, типа мышей или крыс.
— Оу!!!

Живопись и распутство несовместимы, вот это-то и паскудно!

Немцы наступали, и еврейское население уходило, оставляя города и местечки.
Как бы я хотел перенести их всех на свои полотна, укрыть там.

Экспериментально доказано, что живопись Ван Гога вызывает повышенную тревожность.

Слушайте вы, женщины. Художникам слова и красок всё позволено. Женщины должны гордиться, отдаваясь поэту. Из его порыва может создасться великое произведение искусства, новая картина или песня. Женщина, лаская его, причащается великой тайне творчества.

Человечество всегда дорожило теми художественными произведениями, где с возможной полнотой выражена драма человеческого сердца или просто внутренний характер человека. Часто изображения одного только характера бывает достаточно, чтобы имя художника осталось в истории искусства.

Я знал одного человека, кто рисовал не хуже — Микеланджело. В постели он был тоже неплох.

После того, как разграбили замок моего отца, бесценное наследие, что веками хранилось в семье — пропало. Всему можно найти замену, кроме одного. Ренфилд, верни мне эту картину. Верни ее домой.

Живопись – это поэзия, которую видят, а поэзия – это живопись, которую слышат.

На белом листе я сделал несколько карандашных штрихов, достал палитру, налил воды. И вот, захватив мокрой кисточкой неаполитанскую желтую, совсем чуточку, я начинаю с самого яркого пятна на моей картинке: это залитый солнцем скат крыши вдали, над толстой и сочной смоковницей. У меня тут вовсю напряженная борьба за зеленый, за серый, я размываю гору вдалеке, я брызгаю красным в зелень листвы, я брызгаю туда еще и синим, я страшно боюсь за тень под красной крышей, я бьюсь над золотисто-зеленым шаром шелковицы у затененной стенки. В этот вечерний час, на горном склоне над деревней, я уже не наблюдатель и не свидетель чужой жизни, не завистник и не судья, я и знать о ней не знаю, я одержим своим делом и увлечен своей игрой так же рьяно, так же по-детски и так же бесстрашно, как остальные.

Художник воплощает свои идеи в образах, жаждет обратиться к публике и грезит о том что его творение обретет бессмертие.
Но паразиты говорят ему — Нет! Твое искусство должно служить на благо общества! Твои идеи опасны для народа.

— Рисовать нужно душой!
— Это ты нарисовал душой?
— Да.
— А я думал, углем.

Во Вьетнаме я был в гостях у одного художника. Он рассказывал мне о технике лаковой живописи, в частности о процессе шлифования картин. Сначала картину шлифуют крупными камнями, потом мелким зернистым камнем, потом угольной пылью, потом угольной золой, доходя, наконец, до самого нежного материала – до золы соломы.
Очевидно, до «золы соломы» нужно бы доходить и в шлифовании литературных произведений. Однако кто же до этого доходит? Дело чаще всего ограничивается камнями.

Художник не в силах изобразить радугу, располагая лишь тушью.

Вы спрашиваете меня, милостивый государь, в каком учреждении было бы наиболее уместно повесить написанные вами картины. Могу ли я предложить вам приют для слепых?

Художник – тот, кто создаёт прекрасное.

Город плакал, я бы даже сказал, он рыдал во все свое великолепное лицо. Она нет, она смеялась, мешая краски, мешая плохой погоде пробраться в ее сердце.

Художник — большое дитя, он не замечает грязи, и она к нему не пристаёт.

— Может, съездим в Венецию?
— Нет, там живопись развита слабо. Туда надо ехать либо когда ты слишком молод, либо когда ты слишком стар.

Нужно было показать кому-то.
Я не мог просто смотреть на собственную работу.
Художнику и его творению нужна публика. Критический взгляд.
Я знал, что делать.
Примерился. Выскоблил, будто мороженое.
Я словно мясник. Чудовище.
Но, по крайней мере, из этой грязи получилось хоть что-то прекрасное.

Главный человек на вернисаже не художник, а журналист. Его следует встретить, приласкать, угостить, а там, глядишь, и сил на картины не останется. А раз так — писать придется только похвалы и дифирамбы. Чтобы критиковать, это же думать надо. А репортеры тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Ленивы и любят шампанское.

Как вижу, барышни приберегают оборотную сторону рисунков, как и постскриптумы в своих письмах, для самого важного и интересного!

Искусство рисования и самая живопись суть не что иное, как орудия, содействующие литературе и, следовательно, просвещению народа.

Музыка, живопись – это та призма, через которую я смотрю на мир с интересом. Без нее наше существование становится пустым.

Картина «Бурлаки на Волге» – как аллегория семейной жизни…

В мире контрастов
Нет места чувствам страстным.
Будь то «искренняя» радость
Или любовь «прекрасная»…

Рисуются на скоростях дни,
Сливаются в прямые линии.
И на картинах тех мы все одни,
В их серости скрывается уныние.

А я свой черный уголек души
На кисти с краской выменяв,
Внутри себя найду спокойный уголок,
И в этом мире больше не ищи меня…

Живопись открыла мне мир. Моя душа поёт. Интересно, могу ли я использовать свой божественный дар в целях наживы?

Равнодушие к живописи — явление всеобщее и непреходящее.

I Paint A New World.
Magical brushes will lighten.
A tame new world.
Earthwind, fire and sea!

Несомненно, восхищение в моих глазах должно было польстить гордости художницы.

Моё желание из предсмертной постели: по крайней мере
я хочу на ветру — уж примите на веру –
я хочу на веранду к девочке с персиками!

Не купят оду иль сонет,
охотней платят за портрет.
Но краски выцветут, поверьте,
а рифмы не боятся смерти.

Мы утратили магию русской иконы, метафизику. Бога нельзя изображать как человека.

Художник принадлежит своему времени, он живет его нравами и привычками, разделяет его взгляды и представления.

Наверное, здорово смотреть на океан и понимать, что сможешь его нарисовать.

Меня совершенно не трогает, что пишут критики. Я-то знаю, что в глубине души они любят мои работы, но признаться боятся.

Я хочу рисовать!
С этим белоснежным холстом перед моими глазами я могу делать все, что захочу! Это чувство пронзает меня насквозь, затягивая в мир, где больше ничего не существует. Это так естественно, что я стал воспринимать это чувство как само собой разумеющееся. Но когда осознал это, чувства покинули меня.

Хорошее впечатление теряется так быстро.

Сочетания цветов воздействуют на зрителя, и он находит свой собственный смысл… исходя из личного опыта… Каждый видит в этой картине что-то свое, уникальное и неповторимое.

… Великая радость говорить с человеком, который в твоей картине видит именно то, что ты хотел выразить красками.

— Это был самый эротичный момент в моей жизни. По крайней мере, на то время.
— И что же было дальше?
— Вы хотите спросить, было ли что-то дальше? Вынуждена вас разочаровать — Джек был настоящим профессионалом.

Я преуспел, как ни один живописец при жизни, отовсюду сыплются почести, художники хвалят мои работы, стольким людям моё положение должно казаться завидным, и я не могу приобрести ни одного настоящего друга.

— Какой величественный горный кряж.
— Это пожилая дама в шляпке.
— Да-да, вижу, вот шляпа.
— Нет, это глаза.
— А еще щека.
— Это локоть.
— Ах да, локоть…

Я хочу, чтобы люди говорили о моей работе: «Этот человек глубоко чувствует».

Картина, которую вы видели… Она крутилась в моей голове две-три недели, и, наконец, я увидела ее полностью. И готова была положить на холст. Тогда я заперлась в своей комнате на неделю. Я выныривала в мир, чтобы что-нибудь съесть и принять душ. И даже… Еда и дыхание не главное, когда я рисую.

Художественное течение побеждает только тогда, когда его берут на вооружение декораторы витрин.

Я продолжаю работать над обнаженной натурой до тех пор, пока мне не захочется ущипнуть холст.

Я слышу птиц в картинах Шишкина,
Ручьи в шедеврах Васнецова,
Искусство дарят нам всевышнее –
Их души — перлы образцовые.

Я слышу там грачей Саврасова
И смех охотников Перова…
Нам мастера сказали красками –
То, перед чем бессильно слово.

«Птичья страна», — снова подумал Тревор. Это было то место, где можно творить волшебство, место, где никто тебя не тронет. Возможно, это место действительно есть на карте. Возможно, это место в глубине твоей души.
Тревор начинал верить, что его собственная Птичья страна — это ручка, двигающаяся по бумаге, вес блокнота, сотворение миров из чернил, пота и любви.

Как там? «Художник должен быть голодным». Отличное высказывание, вот только много ли люди видели полотен голодных художников? Боюсь, их картины сжигались с мусором, который выгребали из их комнатенок после смерти этих мастеров.

Всякая живописная плоскость живее всякого лица, где торчат пара глаз и улыбка.

Всякий портрет, написанный с любовью, – это, в сущности, портрет самого художника, а не того, кто ему позировал. Не его, а самого себя раскрывает на полотне художник.

Живопись — это память, Эдгар. Проще не скажешь. Чем яснее память, тем лучше живопись. Чище. Эти картины, они разбивают моё сердце, а потом оживляют его.

Рутина — души твоей любимая картина.

Я думаю, в моих картинах никогда не представлял человека в качестве субъекта в общем смысле этого слова, но человечество это единственное, что меня интересует, я не могу ничего делать без тёплых человеческих чувств.

— Ты пишешь то, что видишь..
— Конечно! Важно то, как ты это видишь.
— А может и нет? Может, нужно писать то, что мы не видим? Состояние души. Мы не отдаем себе отчет, что всё вокруг — это наш автопортрет!

Как отличить хорошее полотно от иного? По монограмме!

— Что повлияло на ваше творчество?
— Шагал, Рембрандт, пары бензина в полиэтиленовом пакете…

Поблизости висит небольшая литография — Мона Лиза, чья загадочная улыбка всегда напоминала Скоби о его собственной матери. (Что до меня, то эта знаменитая улыбка всегда казалась мне улыбкой женщины, только что за обедом отравившей собственного мужа.)

Вообще-то, смотреть на картину – этому тоже надо учиться. Но художник должен говорить мал-мала понятным языком, это его прямая обязанность. …Чаще всего за этой непонятностью скрывается самая обычная некомпетентность.

Суть моего творчества — пихать и выблевывать. Взгляните, нет, не морщитесь, ведь если в луже рвоты вы можете разглядеть того самого Сезанна с его видами слегка примятых и дождливых гор — я рисую для вас.

Надо умереть много раз, чтобы так писать.

Живопись — краска, цвет, она заложена внутри нашего организма. Её вспышки бывают велики и требовательны.

Глядя на «Мадонну в скалах», посетитель Национальной галереи (благодаря всему тому, что он слышал и читал об этой картине) будет чувствовать примерно следующее: «Я стою перед ней. Я вижу ее. Эта картина Леонардо не похожа ни на одну другую картину в мире. В Национальной галерее хранится ее подлинник. Если я буду достаточно старательно смотреть на нее, то смогу почувствовать ее подлинность. «Мадонна в скалах» Леонардо да Винчи: она подлинна, а потому прекрасна!»

Отвергнуть такого рода чувства как наивные будет неверно. Они вполне соответствуют многосложному взгляду специалистов по искусству, для которых написан каталог Национальной галереи. Статья о «Мадонне в скалах» одна из самых длинных в нем. Это четырнадцать страниц мелким шрифтом. И ни слова о смысле этой картины. Там рассказывается о том, кто заказал эту картину, о юридических спорах, о том, кому она принадлежала, о вероятных датах ее создания, о семьях ее владельцев. За этой информацией стоят годы разысканий, цель которых – рассеять малейшие сомнения в том, что эта картина действительно написана Леонардо. Вторая же цель – доказать, что практически идентичная картина, хранящаяся в Лувре, – это копия той, что висит в Национальной галерее.

Французские историки искусства пытаются доказать противоположное.

Скульптуру начинают не для того, чтобы преуспеть. Художник не может иначе, потребность ваять сидит в тебе, какой-то демон преследует и изводит тебя до тех пор, пока ты его не удовлетворишь. Произведение вынашиваешь в себе, пока от него не освободишься. На некоторое время успокаиваешься, потом все начинается сначала.

Не каждый верит живописи, но каждый верит фотографии.

Для кубистов картина была плоскостью, заполненной некими формами. Для меня картина — это плоскость, покрытая образами вещей, размещённых в определённом логическом порядке.

Художник пишет чёрта, возможно, ему за эту работу скоро дадут пенсию, и очень может случиться самое худшее: он сам увидит, что всё своё дарование отдал на изображение чёрта…

Если картина написана кровью – у нее будет успех. А если дерьмом – она станет шедевром.

— Ну, а потом куда?
— А потом в Третьяковскую галерею.
— Ой, вот учу тебя, учу — толку ни грамма. Ведь в этой Третьяковке только командировочные или гости столицы.
— Я же туда картины иду смотреть, а не людей.

 Сегодня людям хочется всё объяснить. Но если можно

Картина у живописца будет мало совершенна, если он в качестве вдохновителя берет картины других; если же он будет учиться на предметах природы, то он произведет хороший плод…

Я люблю искусство, которое могу видеть! Будь у меня тату на спине, это было бы равнозначно владению дорогой картиной, которую ты не можешь увидеть. В духе: «О, у меня есть потрясающая, дорогущая картина, но я ее не покажу, потому что она в доме моего дяди».

Когда я вхожу в зал, где стены покрыты фресками или увешаны знаменитыми картинами, то испытываю почти благоговение — точно ребенок, глядящий на торжественную церемонию или на величественную процессию. Словно передо мной открывается жизнь более высокая, чем моя. Но едва я начинаю рассматривать картины по отдельности, как жизнь или покидает их, или же преображается в нечто буйное и чуждое мне. Вероятно, я слишком тупа. Я вижу сразу так много, а понимаю меньше половины. И чувствую себя дурочкой. Грустно, когда тебе говорят, что перед тобой прекрасное творение, а ты не понимаешь, почему оно прекрасно. Как будто люди говорят про небо, а ты слепа.

Портрет этот — как бы его совесть. Да, совесть. И надо его уничтожить.

Всё бралось живое, трепещущее и прикреплялось к холсту, как прикрепляют насекомые в коллекции.

Когда рисуешь ветвь, нужно слышать дыхание ветра.

Жаль, что мы не рисуем прямо глазами. Как много пропадает на длинном пути от глаз через руки к кисти.

Стакан снаружи пуст, внутри ополовинен
и ты опять один в плену бездонных стен
рисуешь тишину, вот только на картине
лишь отсветы и сны эпохи перемен
твой натюрморт с борщом, автопортрет в салате
где тучные слова с трудом проходят сквозь
раскраски пустоты, чтоб в вечном невозврате
растаять на весу, холста касаясь вскользь.

Все пытаются понять живопись. Почему они не пытаются понять пение птиц?

Желтые капельки — солнечных бликов
Теплые пятнышки, счастья и лета.
Тихая нежность будет разлита
В розовых, как облака на рассвете.
Капли зеленые свежесть вобрали –
Листья и травы на влажной земле.
Капли прозрачные — капли печали,
Слезы дождя на холодном стекле.
Капельки алые — бусинки крови
Я соберу под израненным сердцем;
Капли молочные — те, что покроют
Теплые губы грудного младенца.
Синие капли разбрызгает море
В память о чайках, свободе и ветре.
Черные капельки выплеснет горе:
Капельки страха, капельки смерти.

Художник велик тем, что, постигая тайны мира, создаёт свой мир.

«Тайная вечеря» Гойи – это притон контрабандистов. Они лежат вповалку вокруг низкого столика. И только голова разглагольствующего главаря, приступившего к дележу добычи, почему-то излучает нежное свечение.

В точке нечего видеть кроме точки, поэтому появляется в супрематизме точка в виде квадрата или круга, вызывающая сильнейшее негодование всего общества. Но в конце придут к точке — себе.

Что бы я стал делать, когда не хожу с 1917 года! Когда пишу, у меня всегда картина стоит перед глазами. Я её целиком списываю и срисовываю… Я могу заказать голове картину. И эти картины сменяются в голове, как в кино. Иногда от виденного голова пухнет.

Тихо сияющий «Вид Дельфта» Марсель Пруст считал самой прекрасной картиной на свете (один из его героев умер, разглядывая на этом полотне кусочек желтой стены). Та совершенная гармония, которую Вермеер находит в воде, небе, зданиях, белых облаках, серых тучах, маленьких людях и лучах не попавшего на полотно солнца, заставляет стоять перед этой картиной и смотреть, смотреть, смотреть, постепенно проваливаясь в воображаемый старый Дельфт (я обегал этот город в поисках той самой точки, с которой Вермеер писал свое полотно, — и вроде бы нашел ее).

Иногда при закате солнца видишь что-нибудь необыкновенное, чему не веришь потом, когда это же самое видишь на картине.

…Успех выставки определяет не качество картин, не толпа посетителей, не помпезность зала, а рецензии в вечерних и особенно утренних газетах. Что репортеры отпишут, с тем публика и согласится. Свое мнение иметь тяжело и хлопотно, а вот пристроиться к чужому — очень приятно.

Иная же картина не столько была не окончена, сколько считалась им за таковую. То, что профану уже кажется шедевром, для творца художественного произведения всё ещё неудовлетворительное воплощение его замысла; перед ним носится то совершенство, которое передать в изображении ему никак не удается. Всего же менее возможно делать художника ответственным за конечную судьбу его произведений.

– Знаешь, что это?… Камера обскура… Посмотри на стекло… Сюда, накинь это… Видишь?..
– Извините, сэр, я почищу его.
– Нет, не волнуйся из-за халата. Что ты видела?..
– Я видела картину… Но, как она туда попала?..
– Видишь это? Это называется линза – лучи отражённого света из того угла проходят сквозь неё в ящик и поэтому мы её видим.
– Она настоящая?
– Это изображение. Картина, созданная светом…
– Ящик показывает вам, что рисовать?
– Ха-ха-ха!… Ммм, помогает.

Художник является посредником между его фантазией и остальным миром.

Прекрасную картину способен продать только банкрот.

Правильно! Солнце согревает землю своими лучами.
Становится теплее! Ещё теплее! И наконец…
Чудесно, правда?
Да, это больше похоже на трагедию. Но красивая трагедия всяко лучше ничем не примечательного существования.

… репродукция так же отличается от картины, как меню от обеда.

Оттенки — важнейшая вещь для наблюдателя, они доводят картину до конца. Вот зимой скука, три оттенка — белый, серый и чёрный. Летом лучше — палитра богаче, можно выбирать, долго следить за изменениями. У каждой вещи свой оттенок, но живёт он отдельной жизнью.

— Сколько?
— Что, сколько?
— Вот за это, сколько?
— А! Это… Нет, это не продаётся.
— Ой, дорогой мой… Всё продаётся!
— Так говорят старьёвщики.

Я терпеть не могу людей, которые говорят о прекрасном. Что есть прекрасное? Надо говорить о проблемах в живописи!

Художники больше не нужны! Чтобы показать, как выглядят люди — у нас есть фотографы! Этот Матисс видит глубже! То, как мы видим вещи во снах, а не только как они выглядят. Он наплевал на все правила, а я хочу их раздавить…

Картины — они как живые существа. Как женщины. Их нельзя показывать всем и каждому, если хочешь, чтобы они сохранили своё очарование.

Что отличает масляную живопись от любых других видов живописи, так это ее способность передавать осязаемость, текстуру, блеск, плотность того, что она изображает. Для масляной живописи реальное – это то, что можно потрогать руками. Ее возможности в создании иллюзий куда более значительны, чем у скульптуры, хотя изображение на холсте двумерное – ведь масляная живопись предлагает зрителю предметы, имеющие цвет, текстуру и температуру, занимающие место в пространстве и (что подразумевается) заполняющие собой весь мир.

Неизвестно – где, у кого раздобыл он револьвер. Солнце уже склонялось к вечеру, когда он вышел из дома с мольбертом и ушел в поля. Там, прислонив мольберт к стогу сена, выстрелил себе в сердце. Однако, рука, всегда послушная глазу, когда держала кисть, на сей раз подвела: пуля попала в диафрагму. Он упал… поднялся… потащился назад… трижды еще падал в пути…

Только незрячий способен по достоинству оценить картину Малевича «Черный квадрат»

— Я нарисовал вам картину.
— О, как мило! Я повешу её прямо у себя… на чердаке.

Художник, если он не лишен гения, понимает правду и единство в замысле, он понимает, что перестанет быть естественным, если будет слишком тесно следовать за природой и во всем воспроизводить её.

Я думаю, живопись — самая интересная в мире штука. После твоего мозга.

Принц шел медленно, наслаждаясь открывшимся перед его глазами праздником красок. Он покровительствовал искусствам и любил живописцев, на полотнах которых оживало и становилось вечностью прошлое.

Публика всегда одинакова – она любит лишь то, что гладко и слащаво. Тому же, у кого более суровый талант, нечего рассчитывать на плоды трудов своих: большинство тех, кто достаточно умен, чтобы понять и полюбить работы импрессионистов, слишком бедны, чтобы покупать их.

Художники существуют только потому, что мир несовершенен.

Первый слой краски должен покрыть как можно большую часть холста и неважно при этом, насколько грубо он будет нанесён.

Они думали, что я — сюрреалист, но это было не так. Я никогда не рисовала сны. Я рисовала собственную действительность.

Только, если сильно любишь какую-то вещь, она начинает жить своей жизнью, верно ведь? А не в том ли смысл всех вещей — красивых вещей, — чтоб служить проводниками какой-то высшей красоте?

Художник – это человек, создающий то, в чем у людей нет необходимости, но – по какой-то причине – как он считает, это следует им дать.

Художник должен иметь что сказать, так как его задача — не владение формой, а приспособление этой формы к содержанию.

Красивая рамка не делает красивой саму картину.

Не знаю, удалось ли мне сделать и выразить в моих вещах то, что я хотел, — любовь к жизни, радость и бодрость, любовь к своему «русскому» — это было всегда единственным «сюжетом» моих картин.

 Фотография — картина, написанная солнечным светом,

Набросав карандашом на клочке бумаги план задуманной мною картины, я принимаюсь за работу и, так сказать, всею душой отдаюсь ей.

Человек, не одаренный памятью, сохраняющей впечатления живой природы, может быть отличным копировальщиком, живым фотографическим аппаратом, но истинным художником — никогда. Движения живых стихий — неуловимы для кисти: писать молнию, порыв ветра, всплеск волны — немыслимо с натуры. Сюжет картины слагается у меня в памяти, как сюжет стихотворения у поэта…

Под кожей у любого человека
в комочке, называющемся сердце,
есть целый мир, единственно достойный
того, чтоб тратить краски на него.
Туда фотограф никакой не влезет.
Запечатлеть невидимое надо.
Художник не подсматриватель жизни,
а сам её творенье и творец.

Художники пишут глазами любви, и только глазам любви следует судить их.

— Ну, а эта почем?
— Ну, дефицитные продукты нынче сами знаете почем. Триста.
— Не смешите меня! Два синих цыпленка и полкило огурцов – триста рублей?
— Ну, вы вижу, мадам, в благородной пище ничего не понимаете! Это не какие-то там цыплята! Это дичь!
— Это дичь? А ваши цены не дичь?!

Живопись — искусство защищать плоскости от превратностей погоды, а потом выставлять их на предмет критики.

Знаете ли Вы, что некоторые из своих работ Тулуз-Лотрек покрывал спермой?

Художник должен выстроить живописную систему как живое тело.

Живопись все равно, что слишком дорогая любовница: с ней ничего не сделаешь без денег, а денег вечно не хватает.

Картина — это еда, которую нельзя съесть. Конечно, можно разделить на то, что любишь и нет. Дорогие блюда не всегда подходят к твоему вкусу, но когда узнаешь, из чего они сделаны, становится вкуснее.

Каждый день следует прослушать хоть одну песенку, посмотреть на хорошую картину и, если возможно, прочитать хоть какое-нибудь мудрое изречение.

Художник, который не тщеславен, похож на женщину, не желающую нравиться, — оба скучны.

Я не хочу лгать слишком много. С ложью, как и с красками: чем больше добавляешь, тем чернее выходит цвет.

Есть художники, которые сами из себя делают тесто и выпекают кексы. Одни и те же. В живописи можешь делать что угодно — только не повторяться. Не суди сам себя.

 Художник не стремится что-то доказывать. Доказать

— Вы часто беспокоитесь?
— Боюсь, что да.
— Тогда вам необходимо заняться живописью. Она благотворно влияет на нервную систему.

Каждая человеческая жизнь похожа на картину. Родители дарят нам холст, судьба обрамляет её в раму, общество наделяет красками. И только от нас самих зависит, что же будет на ней изображено.

Живопись ревнива и не терпит соперниц; она заменяет мне жену и доставляет совершенно достаточно домашних хлопот. Моими детьми будут мои произведения.

Живопись – это сон, который видит литература.

А может быть, прекрасная пещерная живопись вынуждена была когда-то уйти в подполье?

Получилось как бы, что кистью нельзя достать того, что можно пером. Она растрепана и не может достать в извилинах мозга, перо острее.

Камера — механическое приспособление, которое записывает моменты времени, но не то, что они значат, и не чувства, которые они вызывают. Тогда как живопись — какой бы несовершенной не была — выражение чувств. Выражение любви. Не просто копия чего-либо…

— Вы тоже художница, миссис Ривьера?
— О нет, я всего лишь убиваю время.

Когда человек рисует, он любит совсем по-другому.

Пейзаж невозможно писать без пафоса, без восторга, а восторг невозможен, когда человек обожрался.

Я хочу изобразить какой-нибудь значительный момент. Хочу нарисовать слепую веру, угасающее лето или просто момент истины. Знаешь как бывает, когда впервые слышишь вживую хорошую группу? Никто ничего не говорит, но все думают одно и то же – нам снова есть во что верить. Я хочу нарисовать это чувство, но не могу. А раз не могу, то не стану ничего портить. Это слишком важно для меня.

Я только тем и занимаюсь, что порчу свои картины. И потом говорю «сделал, что хотел».

— Оно великолепно. Сшито в Париже.
— Украдено в Бирмингеме. Моя мать украла его из дома, который убирала в 1901-м.
— Нет, оно ваше. Я рисовал многих женщин, и поверьте, многие из них были гораздо дешевле, чем их платья.

В музеях живописи нам говорят, какое искусство хорошее. Наше мнение тут ничего не значит. Со всеми в музее они обращаются как с детьми. «Ничего не трогать! Никому ничего не трогать!» Я вроде бы и не собирался, но теперь хочу. Все говорят приглушённым тоном.
— Проявите уважение, сейчас мы посмотрим на работу безумца. Он нарисовал её после того, как отрезал себе ухо.
— А почему мы шепчемся? Ван Гог же умер. Даже будь он жив, он бы нас не услышал.

Солнце взметнулось диском.
Солнце дохнуло жарко.
А мальчик сгорел так быстро,
Но мальчик горел так ярко.
Мальчик горел так ярко.
Мама, я его рисую.
Мама, а оно пылает!
Мама, пусть они танцуют,
Пусть они летают.
Ты не плачь — пускай поплачет
Теплый теплый дождик.
На холсте душа, а значит,
Мама, твой сын — художник…

Во фразе «Картины Пикассо — это мазня» — о Пикассо не сказано ничего, зато о говорящем — всё.

Камера изолировала мгновенные образы и таким образом разрушила представление об их вневременной природе. Или, иными словами, камера показала, что идея проходящего времени неотделима от визуального опыта (это справедливо по отношению ко всему, кроме живописи). То, что ты видел, зависит от того, где ты был и когда. То, что ты видел, стало производной от твоего положения во времени и пространстве. Стало невозможным дальше считать, что все сходится в глазу, как в исчезающей точке бесконечности.

Я не хочу сказать, что до изобретения камеры люди верили, что каждый видит все. Но перспектива организовывала зримое пространство так, словно это на самом деле был идеал. Всякий рисунок или живописное полотно, использующее перспективу, говорит своему зрителю, что он – центр мира. Камера же – а особенно кинокамера – демонстрирует, что центра нет.

Изобретение камеры изменило способ видения мира. Видимое стало значить для нас нечто иное. Это мгновенно сказалось и на живописи.

Для импрессионистов видимый мир уже иной, он не ждет, когда же человек его рассмотрит. Напротив, видимое становится текучим и мимолетным. Для кубистов видимое – это уже не то, что может поймать один взгляд, но все множество возможных взглядов на изображаемый предмет или изображаемого человека.

Было трудно изображать мир и людей и в то же время жить с ними.

Мы сидели за столом в полном составе и выглядели как идеальный семейный портрет, и я подумал, насколько обманчивыми могут быть картины.

Художник, который рисует детскую раскраску, на самом деле создает черно-белую скорлупу, из которой рано или поздно вылупится цветное чудо.

Эмоции или чувства — это единственная вещь в картинах, которую я нахожу интересной. Все, что сверх этого, это всего лишь трюк.

Говорить за нас должны наши полотна. Мы создали их, и они существуют, и это самое главное.

Погас мой глаз,
Во мрак спустились мои думы.
Я видел много странностей

И даже без прикрас
Они похожи на картины
Художника — граничащий с бездарностью.

Такое нынче современно искусство. Нормальное не котируется, только хрень в почёте, причём чем большей хернёй ты страдаешь, тем дороже твои картины стоят. При этом совершенно не важно, что на этих картинах нарисовано и нарисовано ли вообще, а то может чай ты случайно пролил или кофе. Суть одна и та же.

Понимаете, картина — это окно в иные пространство и время.

Поп-арт фактически индустриальная живопись, это то, чем скоро станет целый мир.

Каждая картина заключает в себе несколько вещей: то, что видит художник, но также и его мнение об увиденном, поэтому каждая — в определенном смысле портрет самого художника.

Возможно, что, сам того не ведая, я всё же верю во вторую жизнь, в некий рай, где я буду писать фрески.

Только отложенное до завтра ты охотно оставишь умирать не сделанным.


Ах, какой умный вид у этого болвана.

— Хаим Сутин «Мясная туша». Двадцать пятый год.
— Нет такой темы.
— Верно. Картина хорошая? Ну, скажите? Неправильного ответа нет. И учебника с подсказками тоже нет. Не так-то легко, верно?
— Я скажу. Картина плохая. Это не произведение искусства. Просто гротеск.
— С каких пор запрещён гротеск? По-моему, в ней агрессия, борьба и эротика.
— У тебя всюду эротика.
— Эротика есть везде. Девушки.
— А есть критерии?
— Конечно же есть. Иначе вышивки на подушках приравняли бы к полотнам Рембрандта.
— У моего дяди две такие подушки. Он обожает этих клоунов.
— Есть критерии — техника, композиция, тона, и если вы хотите сказать, что гнилая мясная туша — это искусство, да ещё прекрасное, чему мы научимся здесь?

Зачем картины? Если бы наши чувства и сознание были в гармонии с природой, если бы могли общаться и понимать друг друга, тогда живопись была бы не нужна. В сущности мы все были бы художниками, потому что мы все были бы как единое целое.

Бег лошади можно передать однотонным карандашом. Но передать движение красных, зелёных, синих масс карандашом нельзя.

… Великие картины и через копии можно познать, обжить даже.

Рассказывают, пришёл однажды Репин к Сурикову, а тот пишет «Утро стрелецкой казни». От полотна жутью веет. Плахи расставлены, виселицы в дымке маячат. Пустые. Посмотрел Репин, поморщился: «Вы бы хоть одного стрельца повесили!» Послушался Суриков, повесил пару стрельцов — и тут же замалевал. Потому что ужас ожидания исчез.

Художник не тогда знает, что он достиг совершенства, когда нечего добавить, но когда нечего больше отнять.

Живопись наружно так проста,
что уму нельзя не обмануться,
но к интимной пластике холста
можно только чувством прикоснуться.

Когда речь идет о великом шедевре, тебя всякий раз потряхивает, как током от оголённого провода. И неважно, сколько раз ты хватаешься за этот провод, неважно, сколько там еще человек хватались за него до тебя. Провод-то один и тот же. Свисает из высших сфер. И разряд в нём один и тот же.

Ремесленник – каждый, набивший руку. Художник – редкость. Гений – почти невозможность, ошибка природы.

Впрочем, море я не стала бы писать — и не только потому, что оно слишком красиво. Оно ежеминутно меняется, и останавливать его на холсте — это значит, мне кажется, подменять одно время другим. Ведь у художника своё, особенное время, отличающее его от фотографа, который может сделать моментальный снимок. Нет, при виде моря мне хочется не писать, а летать.

Мне один человек очень хорошо сказал про живопись: вот если тебе туда очень хочется — то это и есть хорошая живопись. То же самое и с музыкой, и со всем остальным.

Счастье — удел коров и коммерсантов. Художник рождается в муках: если ты голоден, унижен, несчастен — благодари Бога! Значит он тебя не оставил!

Непопулярный у туристов, но восхитительный в своем роде портрет Элизабет Беллинcгаузен работы Бартоломеуса Брейна-старшего; изображение женщины невероятной красоты…

Откровенно говоря, она была одной из лучших моих работ, даже если ее бездушность была очевидна только мне.

 Картина живёт через дружеское общение, расширяясь

Различие между природой и живописью заключается не в основных законах, а в материале, подчинённом этим законам.

Я на тебе помешан, а это первый признак.
Достал бы кисти, нарисовал бы твой портрет,
Прости, но я не художник и кисти тоже нет.

Художник, который любит свою профессию, может черпать вдохновение всюду, а придурок сидит и ждет, пока его посетит муза. Такого я терпеть не могу. На меня нашло вдохновение — это все ерунда. Художник — прежде всего труженик. Работать каждый день — это самое важное!

— Вот я вижу, что ты настоящий русский богатырь. Не только сильный, но и головой соображать умеешь. Не то что остальные…
— Какие такие остальные-то? Значит, всё ж видела кого?
— О нет, никого не видела. Только на картинках. Есть такие журналы для одиноких царевен… Там витязи прелестные без… ну, без щитов и прочих доспехов… нарисованы.

Мир сегодня не имеет смысла. Так почему я должен рисовать картины, в которых смысл есть?

Дайте мне музей, и я заполню его.

Я оголяюсь до самых звёзд,
До самых глубоких ран,
До самого яркого счастья.

Я — готовый к росписи холст —
Художнику в руки дан,
Чтобы впитать его взгляд
и объятья.

Что он знает, кроме того, что я — холст?
Кто я ему, кроме неба без облаков?

Он кидает в меня молчания горсть,
А на мне расцветает слово «любовь».

Только чувство ответственности даёт силу художнику и удесятеряет его силы; только умственная атмосфера, родная ему, здоровая для него, может поднять личность до пафоса и высокого настроения, и только уверенность, что труд художника и нужен и дорог обществу, помогает созревать экзотическим растениям, называемым картинами. И только такие картины будут составлять гордость племени, и современников, и потомков.

Когда я учился рисовать, профессор мне сказал: если родителям нравится, значит — дерьмо.

— Вот «Березовая роща». Вот продукты питания. Ну, берете? Только быстро!
— Почем за штуку хотите?
— Которая роща – 100.
— Не смешите меня! Двадцать.
— Что? За чудную березовую рощу двадцатку? Да тут одних сухих березовых дров кубометров сорок!
— А зачем нам ваши дрова? У нас, слава Богу, паровое отопление.

Нет более безнадёжного занятия, чем рисовать пустоту, нет ничего труднее, чем живописать однообразие.

Нам было бы гораздо полезнее не устраивать грандиозных выставок, а обратиться к народу и трудиться во имя того, чтобы в каждом доме висели картины или репродукции.

Рисовать — это излагать свои чувства красками.

Художник — он как глазное яблоко лишенное века: обнажённый слово нерв, с которого сорвали всё до единой покровы, но видящий всё, запоминающий всё.

 В юности Пикассо бывал настолько беден, что жег ка

…живопись – это единственное искусство, в котором интуитивные способности художника могут иметь большее значение, чем реальное знание или ум.

Почему я так часто изображаю в своих работах секс?
Ну как же?! Сексу я обязана ЖИЗНЬЮ!

— Внешне вы очень красивы, но в душе вы так и остались простой крестьянкой.
— Ах так, зачем же вы меня тогда позвали?
— Я не собираюсь рисовать вашу душу, меня интерисует только ваше тело и оно меня вполне удовлетворяет.
— А мне кажется, что если в этом портрете не будет моей души, то с таким успехом вы могли нацепить этот костюм на корзину с фруктами или на кусок мяса!

Творчество перестает быть творчеством, когда художник начинает думать, что скажут другие о его картине.

Существует мнение, что сюжет вообще не играет роли, и смешно было бы выбирать способ изображения в зависимости от изображаемого объекта, тогда как имеет значение лишь то, каким образом на картине или фотографии сочетаются фигуры, линии и тоновые нюансы.

Живопись требует небольшой тайны, некоторой неопределённости, некоторой фантазии. Когда вы вкладываете совершенно ясное значение, людям становится скучно.

— Если будешь делать афишу — на ней должна быть я. Это мое пение привлекает сюда толпы людей.
— Прости, Джейн, но пение сложнее рисовать.

Художник найдёт применение чему угодно: пыли, дыму, простым вещам. Ему подходит любой инструмент.

Картины — как живые существа. Как женщины. Не следует показывать их каждому встречному и поперечному. Иначе они потеряют свое очарование. И свою цену.

Начинаю картину я как ремесленник, а заканчиваю как художник.

Идя за формой вещей, мы не можем выйти к самоцели живописной, к непосредственному творчеству.

В тот момент во мне родилось незнакомое чувство. Образ, который так сильно отличается от меня настоящей. Я увидела совершенно другого человека на поверхности холста, созданного этим человеком, его руками и глазами.
Мои поступки могли бы разрушить меня саму, если бы не он… мой Создатель.
И это обновляет меня, делает настоящей.

— Тулуз! Сколько стоит картина?
— Смотря кто рисовал.
— Твоя картина.
— Об этом рано говорить.
— Что значит «рано»?
— Триста лет тому назад Да Винчи написал портрет дамы. Мужу картина не понравилась и он не заплатил. Сегодня она висит в Лувре и ни у кого не хватит денег, чтобы ее купить.

Всё, всё летит мимо глаз, уходит без возврата в туманное забвение. Лишь один живописец искусством своим на белом левкасе доски останавливает безумное уничтожение.

Я бродил по улицам, искал чего-то и молился: «Господи, Ты, что прячешься в облаках или за домом сапожника, сделай так, чтобы проявилась моя душа, бедная душа заикающегося мальчишки. Яви мне мой путь. Я не хочу быть похожим на других, я хочу видеть мир по-своему».
И в ответ город лопался, как скрипичная струна, а люди, покинув обычные места, принимались ходить над землей. Мои знакомые присаживались отдохнуть на кровли.
Краски смешиваются, превращаются в вино, и оно пенится на моих холстах.

Поэзия – говорящая живопись.

Poema — loquens pictura.

Если в своём стремлении к могуществу человек питается ложью, то в живописи властвуют противоположные законы. Искусство в моменты слабости может разве что приукрашивать действительность. Разве судьба русского народа меньше достойна изображения, чем сам царь?

Квадрат — зародыш всех возможностей.

Предел тупости — рисовать яблоко как оно есть. Нарисуй хотя бы червяка, истерзанного любовью, и пляшущую лангусту с кастаньетами, а над яблоком пускай запорхают слоны, и ты сам увидишь, что яблоко здесь лишнее.

Никто не может оценивать искусство. Не существует никаких надежных критериев. Когда ты обращаешься к своему сердцу и не кривишь душой, ты в результате получаешь истинный шедевр. Пусть он необязательно кажется шедевром всем остальным, но в него вложено самое лучшее.

Моя живопись — это жизнь и пища, плоть и кровь. Не ищите в ней ни ума, ни чувства.

А вы не слыхали анекдот о Рубенсе? Он был голландским послом в Испании и имел обыкновение проводить время после полудня в королевском саду за мольбертом. Идёт однажды по саду разодетый в пух и прах придворный и говорит: «Я вижу, что наш дипломат иногда балуется живописью». А Рубенс ему в ответ: «Нет, это живописец иногда балуется дипломатией!»

Плохое искусство более трагически прекрасно, чем хорошее, потому что в нем запечатлена человеческая ошибка.

(Плохая картина в своей трагичности прекрасней, чем хорошая, ибо на ней запечатлена человеческая неудача.)

— Жаль, картины без подписей…
— Ну какие подписи? Ну чего вы цепляетесь? Тут и без подписей все ясно — вот березовая роща, вот продукты питания.

Художник живёт в двух мирах…

Он умел только то, во что верил, а как же иначе?

Картину нельзя рассматривать только с точки цвета, её нужно видеть и слышать.

Уверен, что старые мастера, когда писали свои библейские полотна, смотрели на моделей сквозь бокал вина. Поди сюда, любовь моя, давай-ка украсим твою наготу соком виноградных лоз.

Каждая форма имеет свой цвет, каждый цвет имеет форму.

 Дыши глубоко.
Помни.
Ты — профессионал.
Всего н

Живописец, бессмысленно срисовывающий, руководствуясь практикой и суждением глаза, подобен зеркалу, которое отражает все противопоставленные ему предметы, не обладая знанием их.

Самое ценное в живописном творчестве есть цвет и фактура — это живописная сущность, но эта сущность всегда убивалась сюжетом.

Сидя за холстом, работая, он, сам того не желая, следил за тем, как его мысли одна за другой совершают самоубийство.

Реальные вещи не просто тривиальные и обычные предметы из нашего непосредственного окружения. Что действительно реально — так это то короткое мгновение, когда у нас появляется такое ощущение. И это то, что я пытаюсь выразить своими картинами.

Художественное творчество предполагает уход в себя, это отступление.

Ощущение, которое мы испытываем, когда смотрим на картину, не стоит отличать от самой картины или от нас самих. Ощущение, картина и мы объединены в одну тайну.

Есть произведения, на которые надо смотреть долго. Есть такие — на которые надо смотреть издалека. И есть такие, на которые смотреть не нужно.

Люблю подсветку. Даже больше, чем дневное освещение. Выделяет предметы. Ты видишь глубокие тени на всех моих натюрмортах. Они все написаны ночью.

— Сколько, по-вашему, стоит ваша репутация, Ландер?
— Моя репутация? В смысле?
— Вот эта работа стоит четверть миллиона. Есть ли у вас что-то подобное?
— Вообще-то, да. Автолитография Мунка. «Брошь».
— Во сколько бы вы её оценили, навскидку?
— Ну, не знаю.
— Не знаете? На этой картине, к примеру, изображено несколько кругов и штрихов. Цвета монотонные, необъёмные. Единственное, я повторяю, единственное, что делает её такой ценной, это репутация художника.
— И вы считаете, что так же оцениваются и люди?
— Именно.

Нужно прекратить писать вяжущих женщин и читающих мужчин. Я буду писать людей дышащих, чувствующих, любящих и страдающих. Люди должны проникаться святостью этого и снимать перед картинами шляпы, как в церкви.

Кто вам сказал, что рисуют красками? Кто-то, может и красками, а другой — чувствами.

Даже когда я встречаюсь с президентами, я снимаю фуражку только на несколько секунд, в знак почтения. А потом говорю: «Извините, я вынужден сидеть перед вами в головном уборе». Уже в XVI веке можно найти автопортреты, где художники носят козырьки, чтобы защитить глаза от яркого света.

Художник состоит из трех вещей — из самолюбования, тщеславия и лени.

Трудно познать самого себя. Однако написать самого себя не легче.

Каждый может изучить технику, как и историю искусства и теорию живописи. Но нельзя научить человека должным образом применять полученные знания. Нельзя объяснить другому художнику, что именно он должен чувствовать своим сердцем и что должен выразить в своем произведении.

Фильм похож на живописное полотно — оно ведь тоже остаётся неизменным, но каждый зритель привносит в него своё личное ощущение, своё неповторимое восприятие завершённого холста. То же происходит и с фильмом.

Используй контрасты. У тебя всего одна краска, но ты можешь выразить всё что угодно…

Фотография или портрет имманентной сути?
Есть врата, сквозь которые тот лишь пройдет, кто готов.
Я пришла к тебе с просьбой о временном, щедром приюте
В абиссальных глубинах твоих голубых миров.

Видеть пять измерений на плоскости белой холстины,
Заурядное в сон превратить, его чары узрев.
Нужна техника, чтобы так написать картину.
Нужен гений, чтоб каждый момент ощущать как “Le Rêve”.

— Кража, наконец-то додумались!
— Банк Англии?
— Это слишком.
— Универмаг?
— Слишком мелко. Напрягите свои извилины, ну же… Да, Кейли? Давай, говори.
— Как на счет этого? [показывает на репродукцию картины «Девушка с жемчужной сережкой»]
— Господи, ты хочешь украсть Скарлетт Йоханссон?!

Художники всегда остаются самими собой. Одни всю жизнь рисуют паруса, — видимо, для того, чтобы напомнить о неудержимости ветра, который несёт нас куда-то дальше и дальше; другие, словно для опровержения присказки о прошлогоднем снеге, все рисуют и рисуют снег; те изображают коней, а другие – женщин.

Климт себя в аду особо не проявляет, но иногда лекции читает по «неосинизму». Это направление в живописи ада самое популярное, потому что название его образовано от английского «sin», в переводе на польский – «грех». «Неогрешизм» значит.

Джек, я хочу, чтобы ты нарисовал меня, как одну из своих француженок. Так как я заплатила, я рассчитываю получить то, что хочу.

Когда я работал над автопортретом, то не изобразил ни одного прыща, потому что именно так и следует поступать. Прыщи — это временное явление, они не имеют ничего общего с тем, как ты на самом деле выглядишь. Всегда опускай изъяны — им не место на хорошей картине, которую ты задумал.

Чем дольше я остаюсь с объектом, вещью или живым натурщиком, или пейзажем, тем больше я вижу то, чего прежде в нем не замечал, был слеп. И начинаю проникать в суть, глубже видеть.

Мы смеемся с людей, которые фотографируют свою еду, но рассматриваем с серьезными лицами картины художников Ренессанса, на которых нарисованы чаши с фруктами.

Художник должен рисовать не только то, что он видит перед собой, но и то, что он видит внутри себя.

Люди, как правило, не любят сумасшедших, если только те не умеют красиво рисовать.

Я никогда не рисую сны или кошмары. Я рисую свою собственную реальность.

Современная живопись — это когда покупаешь картину, чтобы закрыть дыру в стене, и приходишь к выводу, что дыра выглядит лучше.

 Художник, которого я люблю,
Рисует стихами и музы

Глубокий кризис искусства чувствуется также в живописи последних дней, в кубизме, в футуризме. Как ни искажено искусство сегодняшнего дня рекламой и шарлатанством, но за всей этой накипью скрыто что-то более глубокое. Кубизм Пикассо — явление очень значительное и волнующее. В картинах Пикассо чувствуется настоящая жуть распластования, дематериализации, декристаллизации мира, распыление плоти мира, срывание всех покровов. После Пикассо, испытавшего в живописи космический ветер, нет уже возврата к старой воплощённой красоте.

— Мне почти жаль, что я художница, — заметила миссис Грэхем.
— Почему? Казалось бы, в такие мгновения вы должны радоваться вашему редкому умению подражать сверкающим и нежным краскам природы.
— О нет! Вместо того чтобы просто наслаждаться ими, подобно прочим людям, я мысленно ищу способа, как передать их на холсте точно такими же. А это заведомо невозможно: одна лишь суета сует и смятение духа.

Если картина в самом деле хорошая, она не нуждается в роскошной раме.

Уродина? Уродина?! Ты заказала «правдивый» портрет, вот я и нарисовал, чёртова плебейка! Может, мне вбить в твою тупую башку немного художественного вкуса?

I Paint A New World.
Colours of magic are brightenin’.
Paint A New World.
Moon sun and stars are risin’.

Вы пренебрегаете анатомией, рисунком, перспективой, всей математикой живописи и колористикой, так позвольте вам напомнить, что это скорее признаки лени, а не гениальности.

(Если вы отказываетесь изучать анатомию, искусство рисунка и перспективы, математические законы эстетики и колористику, то позвольте вам заметить, что это скорее признак лени, чем гениальности.)

Писать — … совсем не то что рисовать. Проводишь линию — и сразу видишь, верна она или нет. А когда пишешь, каждая строка кажется правдивой, но стоит потом перечитать…

Чтоб понять мои картины необязательно на них смотреть, перцовый баллончик передаст тебе всю их глубину.

Мастер и ученик должны в своей профессии любить все, что «сделано хорошо» и ненавидеть все, что «не сделано».

Художник — это человек, который ценой самоунижения и обнажения собственной сути пытается сказать правду о мире. У кого-то это получается.

Я тоже считаю себя художником, но мой холст — вся жизнь. Некоторые художники не выносят вида своих творений, когда они закончены, а я свой самый большой поклонник.

Словно какого-нибудь Гогена вначале вывезли на Таити и заставили рисовать пастелью, а потом вручили яркие акриловые краски — и, пользуясь растерянностью, убедили изобразить пейзаж средней полосы, но в кислотных тонах.

Мастер не тот, кто рисует пережитое, а тот, кто рисует незнаемое.

Слишком уж много кругом шума. Можно подумать, что картины делаются, как биржевые цены, в сутолоке стремления к наживе и что художники нуждаются в чужом уме и идеях соседа, чтобы что-нибудь создать, точно так же как дельцы нуждаются в чужих капиталах, чтобы заработать деньги. Вся эта суета горячит ум и искажает верность суждения.

 Мы сейчас живем в мире живописи, где все населено

Написанное лицо в картине дает жалкую пародию на жизнь, и этот намёк — лишь напоминание о живом.

Если в картине нет энергии, это не картина, а кусок холста, измазанный красками.

— Это очень трудно — писать картины?
— Это либо легко, либо невозможно.

Человек творческий просто не в состоянии не делать то, что он делает: либо писать картины, либо выступать по городам и весям как клоун, либо петь, либо высекать из мрамора и гранита «непреходящие ценности». Художник похож на женщину, которая не в силах отказаться от любви и становится добычей первой встречной обезьяны мужского пола. Художники и женщины — самые подходящие объекты для эксплуатации, и в каждом импресарио есть что-то сутенёрское — от одного до девяноста девяти процентов.

Любая картина — это замочная скважина, сквозь которую можно подглядеть душу художника.

Художнику следует заботиться не о том, чтобы творение его было признано, а о том, чтобы оно достойно было признания.

Думаете, люди, которые пишут о картинах, разбираются в них лучше? Скажу вам по секрету: о картинах нельзя писать — как вообще об искусстве. Все, что пишут об этом, служит лишь одной цели — просвещению невежд. Писать об искусстве нельзя. Его можно только чувствовать.

Если видишь, что с картины
Смотрит кто-нибудь на нас,
Или принц в плаще старинном,
Или в робе верхолаз,
Лётчик или балерина,
Или Колька, твой сосед,
Обязательно картина
Называется портрет.

Живописец должен изображать не то, что он видит, а то, что будет увидено.

Было бы хорошо повсюду на Земле обустроить места вроде маленьких капелл, где путешественник смог бы проводить время в одиночестве, медитируя в небольшой комнате с повешенной картиной.

Художникам не меньше, чем писателям или композиторам, нужны темы, нужны идеи.

… фотографические снимки чрезвычайно редко выходят похожими, и это понятно: сам оригинал, то есть каждый из нас, чрезвычайно редко бывает похож на себя. В редкие только мгновения человеческое лицо выражает главную черту свою, свою самую характерную мысль. Художник изучает лицо и угадывает эту главную мысль лица, хотя бы в тот момент, в который он списывает, и не было её вовсе в лице. Фотография же застаёт человека как есть, и весьма возможно, что Наполеон, в иную минуту, вышел бы глупым, а Бисмарк — нежным…

Стоя перед чистым холстом, художник должен думать на языке краски.

Картина выглядела неумело написанной, но трубач знал, что многие картины, выглядевшие неумело написанными, стали знаменитыми.

 Почувствуйте, что картина закончена, а когда почув

Когда наносишь макияж, представляй себя художником, но вместо картины, ты рисуешь себе лицо.

… Ходил сегодня по Кинешме, все смотрел — очень красивый городок, с такой типичной местной физиономией. Особенно хорошо за рекой, где две церкви такой странной формы. Хочу завтра пойти туда написать этюдик, если не озябну — сегодня 21°, а мне показалось не особенно холодно днем. Ты знаешь, как это неприятно — видеть все и не мочь работать, а здесь очень много интересного, особенно вчерашний базар меня поразил, по краскам удивительно сильно, и, вероятно, на кем я и остановлюсь; чем выдумывать всякие «сюжеты», нужно только брать из природы, которая бесконечно разнообразнее всего выдуманного. Едем мы в субботу вечером, в субботу будет базар, и мне хочется еще посмотреть…

Живопись в отличие от литературы была искусством трагической судьбы: её нельзя было ни размножить в предрассветный час на дребезжащей пишущей машинке, ни перевезти через границу, зашитой в подкладку пиджака, ни отправить на вечное хранение, невесомую и безудержную в тёмный надёжный тайник чьей-нибудь памяти. Живопись была навсегда привязана к земному, вещественному: к холсту и мольберту, кистям и краскам, даже к стенам; а по большому счёту – к месту и времени: именно место и время предрекали ей либо бессмертие, либо гибель.

— Тогда я останусь как есть?
— Нет… С лифчиком проблемы. Я не умею его рисовать. Вы не могли бы его снять?

Когда я встретил эту женщину, она привлекла мое внимание своим болезненным видом. Но для меня она прекрасна! И я нашел в ней именно то, что мне было нужно. Жизнь принесла ей много ударов и скорби. Скорбь и несчастье оставили свои следы. Она позировала для моего лучшего рисунка.

Художнику нужны три вещи: похвала, похвала и ещё раз похвала.

Какое чудо — восхищаться в живописи тем, чем в реальности не восхищаешься.

Читая книги, равно как и смотря картины, нельзя ни сомневаться, ни колебаться: надо быть уверенным в себе и находить прекрасным то, что прекрасно.

Живопись — это сделанная рукой цветная фотография всех возможных, сверхизысканных, необычных, сверх эстетических образцов конкретной иррациональности.

Художники обычно не знают, что нужно менять, они просто острее других чувствуют боль.

Рисую свой мир.
Красками мир мой создан.
Рисую свой мир.
Солнце, луна и звёзды.

Художнику стоит общаться лишь с теми, кто красив и в то же время bête. Когда на таких людей смотришь, отдыхает твой глаз, а когда с ними беседуешь, отдыхает твой мозг. Мужчины-денди и женщины-душки — вот кому принадлежит мир. По крайней мере, должен был бы принадлежать.

Литература, театр, кино хотя бы с грехом пополам сами себя объясняют, музыку — мурлыкают, не задумываясь, а живопись и этим не обеспечена. Она молчит и существует. И ждёт, что кто-нибудь захочет её смотреть.

Прошу, убери этот мусор, а то полиция вкуса едет.

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ